Мой друг Франческо Петрарка

В гостях у Ирины Кленской Евгений Солонович, переводчик итальянской поэзии

И.К. – Мы читаем старых итальянских поэтов и гуляем по Италии. У вас вообще-то неплохие друзья: Данте, Петрарка.

Е.С. – Петрарка мне симпатичен. Как мне кажется, я в свое время нашел возможность, сохраняя некоторую архаическую патину, немножко его приблизить к сегодняшнему русскому языку. Я, например, не разделяю точку зрения некоторых наших литературных снобов, которые считают, что перевод Данте Михаила Лозинского очень тяжел для чтения. Дело в том, что Данте тяжел для чтения и по-итальянски. И не в силу того, что язык непонятный или тяжелый, а в силу того, что там исторические персонажи и исторические реалии. Каждая из них требует объяснения, иначе они непонятны. Итальянцы в школе проходят Данте. Также его приходят филологи в университете, всю жизнь читают Данте. Тем не менее, любое итальянское издание Данте – это одна, две терцины на страницу, а вся остальная часть страницы занята комментариями. Поэтому сказать, что чтение Данте по-русски из-за тяжелого перевода Лозинского, это неправда. Учитывая то, что переводы устаревают, перевод Лозинского не устарел. Это замечательный перевод.

И.К. – Я помню, как мы учили его в университете.

Е.С. – И мы так в этот перевод вжились, так вжились крылатые фразы Данте, что мы, произнося их, не всегда знаем, в чьем переводе мы их произносим. Например, знаменитая фраза «Оставь надежду всяк сюда входящий», относящаяся к аду, надпись на вратах ада, это не перевод Лозинского. Это перевод Дмитрия Мина, сделанный в начале XX века. Кстати, Мин получил за этот перевод Пушкинскую премию. А Лозинский в свое время был первым переводчиком, удостоенным Сталинской премии по литературе за перевод Данте.

И.К. – Страшные исторические параллели.

Е.С. – А у Лозинского, перевод которого мы с вами так любим, из-за того, что он не мог взять фразу, строчку из чужого перевода. У него как раз эта строчка очень неудачна. Она звучит так: «Входящие оставьте упованье». Никакого сравнения.

И.К. – Как много зависит от вас, переводчиков.

Е.С. – От переводчиков зависит очень много. И русскому читателю с переводчиками, в общем-то, повезло. Сейчас мы, переводчики, литераторы моего поколения, люди, которым, мягко говоря, сильно после сорока, часто ворчим. И ворчим иногда справедливо о том, что уровень перевода падает, потому что упал уровень литературы, которую переводят.

И.К. – И потребности в хорошей литературе упали.

Е.С. – И потребность в хорошей литературе тоже упала. И когда несколько дней назад в издательстве «Рипол Классик», где я являюсь членом редколлегии одной из серии, подарили однотомник Франсуазы Саган, я первым делом открыл оглавление, чтобы посмотреть, чьи там переводы. И там я увидел такие замечательные имена как Яхнина, Коржакова. И рядом с ними стоят какие-то неизвестные мне имена. Может быть, это тоже хорошие переводы, я не знаю. Но таких переводчиков, которых мы знаем по фамилиям, такие как Жаркова, как Яхнина, как Рита Яковлевна Райт, которая внесла огромный вклад в русскую литературу. Если бы не было ее «Селенджера», то не было бы Аксенова, не было бы Гладилина, не было бы раннего Анатолия Кузнецова. Если бы Курт Воннегут не был бы переведен Ритой Яковлевной Райт, то сколько бы потерял не только наш читатель, а наша литература. Это сейчас молодые писатели, поэты знают языки. Ведь в наше время что английский, что древнегреческий, было совершенно одинаково. Это был мертвый язык, язык, на котором ты никогда не будешь говорить. Так воспринимали иностранные языки люди, учившиеся в школе в мое время.

И.К. – И в мое тоже, потому что мы понимали, что мир закрыт.

Е.С. – Мир закрыт, весит железный занавес. Все равно, что латынь, что английский, что древнегреческий, что французский. И поэтому не раз мне говорили молодые поэты, что они многое взяли из переводов, потому что с западной поэзией, с американской поэзией они знакомились по переводам. И от качества перевода зависело и качество их знакомства с мировой поэзией.

И.К. – Вот вы сейчас назвали таких переводчиков. Это были еще и огромные потрясающие личности.

Е.С. – А если брать немножко раньше, Кашкинцы, которые сделали русского Хэмингуэя. Сам Кашкин и его ученицы, Калашникова, Волжина. Это эпоха.

И.К. – Это были люди, которым была интересна культура. Каждая из них был такой самостоятельный большой мир.

Е.С. – А вот знаменитая фраза Евтушенко «Поэт в России больше, чем поэт». Я ее применительно к переводчикам произношу так: «Переводчик в России больше, чем переводчик». Не говоря уже о том, что переводчик иногда мог позволить себе, как бы говоря то имени другого человека, сказать то, что оригинальный автор не мог напечатать на бумаге. То же стихотворение «Окошко». Про то, как папа боролся с пьянством. Ведь это стихотворение невозможно было бы напечатать во времена борьбы Горбачева с алкоголизмом. Никогда. А здесь возможно. И я сам был свидетелем. Однажды в Доме творчества в Дуболтах, в Юрмале под Ригой, один ленинградский поэт, любивший иногда прикоснуться к стаканчику, переписывал в библиотеке это стихотворение в журнале «Иностранная литература». И потом мне говорил: «Как все правильно».

И.К. – И переводчики для меня открывали мир. Например, когда появлялся тот же Фолкнер. Это был мир, и мы понимали, что есть другой мир, другая литература, другие люди. И окна немножечко распахивались.

Е.С. – Конечно. И то, что сейчас в литературном институте есть кафедра художественного перевода. Раньше она обслуживала так называемые литературы народов СССР. Там набирали в один год грузинскую группу, другой год армянскую. Я там работаю 12 лет и учу переводить с итальянского. У меня есть группа. Я набираю группу на пять лет. И на нашей кафедре преподают Виктор Гоушев, замечательный переводчик, Владимир Харитонов, Владимир Бобков, Александр Ерич, блестящий переводчик поэзии.  Есть надежда, что после нас не будет пустота.

И.К. – Не будет пустота. Вы учите. Есть молодые ребята, которые приходят и им просто хочется понять другую жизнь. И как вы учите?

Е.С. – Я начинаю говорить с того, что научить переводить нельзя. Переводить можно научиться. И я попробую вам в этом помочь. Вот с этого я начинаю. А потом я, поскольку очень близко к сердцу принимаю все, что относится к Италии, не прощаю им глухоты к Италии. Я их спрашиваю, а что вы из итальянской литературы за последнее время прочитали, а какие спектакли вы видели? Потому что на московских сценах идет и Пиранделло, и Гольдони время от времени, и современные авторы. И если я вижу, что у них нет к этому интереса, то я это переживаю как личное оскорбление. И говорю им, что нельзя стать переводчиком, не зная, что происходит в стране, которой вы занимаетесь или собираетесь заниматься. Не зная этой страны. Не зная особенности тех, кто там живет, кто живет на севере этой страны, на юге, это разные люди. Ведь итальянская нация – это понятие довольно искусственное. Это были совершенно разные государства. И разные характеры у южан и у северян.

И.К. – А какие северяне?

Е.С. – Северяне более закрытые, более холодные, чопорные. Ведь они долгое время были под австрийцами. Они не такие темпераментные. Внешне у них больше лоска, но в них нет той естественности, которая есть у южан.

И.К. – Мне кажется, вам ближе южане.

Е.С. – Мне ближе южане, потому что я сам южанин, я родился в Крыму.

И.К. – Тогда вам понятно, как они жестикулируют, как они увлекаются.

Е.С. – Естественно. Я родился в Крыму. И дело в том, что мои родители не были из Крыма. Папа мой был военный врач, служил в Крыму, и в это время я родился. И я вырос в Крыму, и школу кончил в Крыму. И долго не мог привыкнуть к московской жизни. Я долго не мог понять, почувствовать среднерусский пейзаж, потому что для меня пейзаж – это было только море и солнце. И до сих пор, когда я вижу море, я балдею. Я помню, как однажды в Дуболтах мы жили в Доме творчества зимой. В феврале или в марте еще на пляже на берегу местами лежал снег. Но море всегда там выглядит холодным, а зимой особенно. И я помню, как мы поехали в театр Русской драмы в Ригу какой-то компанией. И там в антракте мы встретили каких-то итальянок. Итальянских студенток, которые были здесь на стажировке в Москве и приехали на выходные в Ригу. Я с ними заговорил, мы их пригласили на следующий день приехать к нам в Дуболты. Они были с юга Италии, из города Бари. Когда они вышли на берег моря и увидели море, этот широкий замечательный пляж, холодный мокрый, то начали кувыркаться. С ними творилось что-то неописуемое. Так же и я. Когда я вижу море, даже море холодное, на севере, когда я слышу запах моря – это свое, родное. Сейчас, конечно, давно живя в Москве, я очень люблю пейзажи среднерусские, подмосковные, люблю лес. Но все равно, если мне скажут: «Выбирай!», то я выберу море.

(Подробности интервью слушайте в аудиофайле)

2 марта 22:10