Дворцовые тайны

И.К. – Поговорим сегодня о дворцах?

Г.В. – И о дворцах, и хижинах. Самое главное, ради чего мы собрались сегодня, я призываю всех москвичей и, как говорят зазывала, гостей столицы, разделить нашу радость, что в этом году музею исполнится 90 лет, не дворцу, не усадьбе. 90 лет для музея – почтенный возраст. Стало быть, понимаем, что это один из первых музеев в России, в Советском Союзе. Будучи людьми скромными, мы это растягиваем на три года. 2007 год – 90–летие национализации, в 1918 году – подписание Указа о создании музея, а в 1919 году, стало быть, 2009 год – это первые посетители музея. Три года празднуем 90–летие. Мы сделали выставку, небольшую, но милую, интересную. И всех, кого интересует музейное "закульсье" – милости просим! По–прежнему мы находимся в стадии тяжелой реставрации, но никогда ни за что не закроемся. То, что можем показать, показываем. Вас, в любом случае, всегда ждет парк, Итальянский павильон, Египетский театр, первый этаж дворца. Все, чем можем радовать, мы будем стараться это делать.

И.К. – Что надолго закрыто в музее?

Г.В. – Закрыт второй этаж основного корпуса, закрыта анфилада. Мы много раз уже говорили об этих проблемах, не будем сызнова повторять. Я не знаю, где кончается нежность, а где начинается грубость. Быть ли мне прилично нежным или вкрадчиво грубым, не знаю, как прикажете. С июня, как всегда, откроется Шереметьевский сезон, мы подготовили замечательную интересную концертную программу, так что приходите. Заранее напоминаю нашей многоуважаемой публике, что мы извиняемся перед теми, кто не попадает с первого раза в уникальный деревянный дворец, подлинный XVIII века. В конце концов, отсроченное удовольствие – удовольствие многократно усиленное.

И.К. – Старое здание так нужно беречь, чтобы не пускать в него какое–то количество людей?

Г.В. – К сожалению, да. И надо закрываться, когда идет дождь, и надо закрываться, когда больше 80 процентов влажности и т.д. Деревянный дворец – это "скрипка Страдивари", которая слышит все и реагирует на все, как сказал бы циничный профессионал, на техногенную, антропогенную нагрузку. Конечно, мы все это чувствуем, и мы все с этим боремся. Мы же не можем отменить мегаполис. Жизнь продолжается.

И.К. – Но дворец живет, и дерево живет!

Г.В. – И дворец, и дерево живет. Поэтому еще раз повторяю, те, кто не попадает с первого раза, приносим свои извинения. Поймите, что не попав в этот раз, этим самым вы сберегли для своих внуков. Приходите завтра, послезавтра, будьте настойчивыми!

И.К. – А у вас есть вопросы для радиослушателей?

Г.В. – Да, мне хотелось бы задать нашей многоуважаемой публике, столь образованной, столь преосвященной, вопрос. Кто организовал первую пожарную команду в Москве? Назовите фамилию этого человека. Вокруг пожары, обещают жаркое лето, мы говорим о деревянных дворцах, надеюсь, Господь милостив, и этого никогда не случиться. Достаточно назвать фамилию этого человека, даже не надо имени и отчества.

И.К. – И какое отношение это имеет к Останкинскому дворцу?

Г.В. – Да, и в том числе, какое отношение имеет к дворцу?

И.К. – Итак начнем путешествовать. Все–таки 90 лет музею. Кто был человек, который дерзнул предложить идею музея–Останкино?

Г.В. – Давайте поймем, что это создавалось, как музей. Замысел Николая Петровича Шереметьева был Пантеон искусств, где в центре – театр, к нему ведут два фойе – верхнее и нижнее, и каждый из залов так или иначе, посвящен какому–то виду искусств. Так, например, картинная галерея, так, Итальянский павильон является залом скульптуры, такова Гравюрная галерея. Такая вот энциклопедия, Дидро и де Ламбера, только в материале. Это он придумал, он это сделал. Многие москвичи, наверное, помнят, особенно любители истории, что начиналось все с идеи Пантеона искусств на Никольской, и был объявлен первый частный архитектурный конкурс в России. Лучшие итальянские, шведские, немецкие, французские, русские архитекторы дерзали его выиграть. Даже Николаю Петровичу Шереметьеву не хватило денег, чтобы реализовать этот замысел. Останкино, как многие помнят, подразумевалось, как некоторый филиал Никольского дворца искусств, летняя резиденция. Никольский дворец не состоялся, и этот замысел перекочевал в Останкино.

И.К. – Что за человек, Николай Петрович Шереметьев?

Г.В. – Мы говорили много раз, человек удивительный и недооцененный. Для массового сознания продолжает оставаться автором одного поступка, женитьбы на крепостной, как будто не было Абеляра с Элоизой, как будто не было Петра и Февроньи. Но для России, для Москвы он сделал чрезвычайно много. Я не развенчиваю миф о его женитьбе – это поступок, без сомненья. Но, тем не менее, продолжатель русского дворянства, организатор дворянского банка и многое другое – заслуживает благодарной памяти.

И.К. – Он – образованнейший и изящнейший человек.

Г.В. – Это без сомнения, так. Я очень надеюсь, что на нашей памяти, как в Северо–восточном округе нынче говорят, поставлен ему памятник. Он стоит более того.

И.К. – А благотворительность, которой он занимался?

Г.В. – Конечно, Странноприимный дом – вот лучший памятник.

И.К. – А Институт Склифосовского. Вот какой он все–таки человек был! Да еще и придумал этот музей. Он понимал, что потом это будет для публики, как вам кажется?

Г.В. – Мне кажется, что да. Потому что в своем завещании он пишет: "Украсить Останкино" со всеми обертонами на письме 18 столетия. Он говорит, что это на века. Хотя, конечно, у любого прагматичного нашего современника стоит вопрос: "Если это на века, то почему из дерева?". Это долгий разговор.

И.К. – И действительно, почему он решил из дерева?

Г.В. – Во–первых, мне кажется это требование акустики, с прагматической точки зрения. Во–вторых, поскольку замысел все время изменялся. Любой, кто хоть как–то касался истории строительства Останкино, тот не успевал следить за чертежами, повелениями. По чертежу идут надписи, переклейки – все это барской рукой, архитекторской рукой. Только дерево позволяет так быстро следовать за замыслом.

И.К. – Зато какие фантазии рождались!

Г.В. – Конечно. Когда берешь чертеж Итальянского павильона, то там 8 слоев наклеек, хотя чертеж был в работе 3 месяца, не считая поправки на полях, почеркушек,

И.К. – Как это близко к сердцу. Делал родно, что–то важное, любимое.

Г.В. – Может быть, матрица делателя, которая была задана Петром Великим, она жила в людях XVIII столетия и жила не как во многих наших государях и позднейших правителях на словах, она жила в деле, то есть он вникал во все.

И.К. – То есть ничто не ускользало от него, не было мелочей, все было важно?

Г.В. – Не было мелочей, поэтому богатейшему человеку России не хватало постоянно наличных денег. После Романовых, его род был богатейшим, но наличных денег не хватало, он занимал у своих подданных, своих крепостных, у своих соседей, чтобы построить это, чтобы построить школу в Иванове, чтобы построить богадельню в Воронеже. Он был человеком дела.

Радиослушатель Петр – Хочу ответить на вопрос. Если я не ошибаюсь, человека, который создал первую пожарную команду в Москве, была Огарев.

Г.В. – Огарев? Вы правильно ответили. А кому он служил, не вспомните?

Петр – К сожалению, таких подробностей не помню, но в памяти всплывает только статья Гиляровского, посвященная пожарным. Он там высоко оценивал деятельность Огарева, а вот кому служил, не могу вспомнить.

Г.В. – Этот человек был как раз одним из Шереметьевых. Вот чем был вызван наш вопрос, что сын Николая Петровича Шереметьева, Дмитрий Николаевич среди прочих своих заслуг, друг Пушкина, Кипренского, он организовал пожарную команду и нанял Огарева, который служил верой и правдой.

И.К. – Действительно, была хорошая команда.

Г.В. – Да. А мы с радостью примем Петра в Останкино. Приходите.

И.К. – Таким образом, Николай Петрович Шереметьев придумал музей Останкино?

Г.В. – По сути, замысел Пантеона искусств – это уже был протомузей, при этом надо вспомнить, что на рубеже XVIII–XIX столетия рождается идея музеума. Все думают, что музей был всегда. Вовсе нет, это одно из самых молодых изобретений человечества, по сравнению, с библиотекой, архивом. Ему всего–то двести с небольшим лет.

И.К. – Неужели, он так молод?

Г.В. – Действительно, молод. Мы все время путаем возраст экспонатов и возраст самой идеи собирательства с самим музеем. Поэтому болеет детскими болезнями.

И.К. – Ему трудно перестроиться, пока он переносит корь, краснуху, ветрянку. Зато хорошо прививается.

Г.В. – Вы знаете, музей, как демократия – не лучший способ сохранения памятников, но лучший из нас известных.

И.К. – Что за характер был у Шереметьева? Мне очень нравится этот человек, а вы знаете подробности, портрет, наверное, стоит на столе.

Г.В. – Конечно нет. Мы с вами ближних своих не знаем, а что тогда говорить о дальних, тем более прошедших. Просто хочу напомнить, что Николай Петрович друг детства Павла I, они вместе воспитывались. Далее Николай Петрович, в каком–то смысле дитя XVIII века, потому что он баловень фортуны, он же отнюдь не старший сын. Так случилось, что он не первый, не второй и не третий, а оказался единственным сыном. Такова была эпоха, что люди умирали от болезней, люди умирали на войне, и не самый любимый, не самый балованный мальчик оказался единственным наследником.

И.К. – Какова судьба этого мальчика. Представляете, что он переживал, думал.

Г.В. – Не могу себе представить. А потом, это удивительно поколение мальчиков, рожденных в 50–е годы XVIII века. Давайте себе представим, что с одной стороны пышный двор, красные каблуки, напудренные парики, мушки, веера, роскошь и т.д. рождаются мальчики, которых коротко стригут и читают Плутарха навзрыд, все это отрицают, все это им не нравится. Конечно, еще культура не достигала конфликта отцов и детей, и они не могут папеньке заявить, что все это постыло, но, тем не менее, ведут себя по–другому. Из этого поколения Николай Петрович Шереметьев, Моцарт, Жуковский – "мальчики пятидесятых", очень странное поколение. И когда они пришли в 90–е годы очень зрелыми людьми, все они чурались, отклоняя предложения, отклоняя то, что им полагалось по чину, по положению. Они от этого старались аккуратно сторониться, и это им удавалось.

И.К. – Потому что презирали, да?

Г.В. – Не думаю, что так, но это им было неинтересно, что–то им не нравилось. И потом, опять–таки поколение их отцов – это первые старики, которые прожили долго. На современном молодежном новоязе "их долго прикрывали папки", поэтому они могли чудить, и в 90–е годы сорокалетними людьми они вступили в жизнь, и Павел востребовал это поколение, не мальчик, много перетерпевший, много переживший. Понадобились эти "сорокалетние" мужчины, который попытались сделать Россию заново. Быть может, сразу у них не получилось, и это доделывало Александровское царствование. Но куда мы не обратимся – свобода национальным меньшинствам, благодаря Павлу. Свобода третьему сословию – тоже Павел, свободу иным конфессиям, замена дорожайшего английского угля на российский торф, русское сталелитейное дело – все Павел, не железо, не болванки, а русская сталь. А Павел, стало быть, его кабинет, а в этом кабинете обергоф–маршал Николай Петрович Шереметьев. Чтоб мне не говорили, что обергоф–маршал это всего лишь министр государева двора и главный по постелям, по сервизам и по всему прочему, я не верю, что друг детства будет разговаривать о том, сколько раз били чашек в этом месяце. Конечно, это был тайный кабинет, миру неявный.

И.К. – И о чем они там говорили, мы пока не знаем.

Г.В. – Не знаем, может, и не узнаем. Но пока эти гениальные разминки и гениальные посылы Павловского царствования, держать Павла Петровича за идиота, за русского Гамлета – многое было сделано. Без этого бы не было 1812. Николай Петрович, сдается мне, руку тут приложил.

И.К. – И не слабую руку – постоянные ближайшие контакты.

Г.В. – Ну конечно. Кто еще мог войти к государю просто так, как друг детства? Кто еще мог быть с ним на "ты"? Он обращался: "государь", но на "ты". Павел Петрович, но "ты".

И.К. – Им хотелось изменить что–то в России? Попытались.

Г.В. – Это был великий шанс. Давайте вспомним тот, быть может, смешной, но вызов, который послал Павел Петрович Наполеону Бонапарту, тогда еще не императору, вызывая его на поединок. "Мы не будем рисковать жизнями наших подданных, мы не будем схлестывать армии, мы выйдем с тобой на честный поединок". Павел Петрович был рыцарь и благородный человек. Но, естественно, этот лавочник, прошу прощения у "бонапартистов", не пошел, ему было смешно. И не принял. И напрасно.

И.К. – А какая красивая история была бы записана.

Г.В. – Зато не было бы "Войны и мира". У меня, кстати вопрос. Кто вспомнит, на каком музыкальном инструменте играл Николай Петрович? Он проводил за этим занятием многие часы, и инструмент у него отбирали, потому что он впадал в меланхолию, играя на нем.

И.К. – Депрессия – это тоже характеристика времени?

Г.В. – Это действительно какой–то знак времени, вот в каком смысле. Европейская цивилизация, российская в том числе, еще не открыла спасительную идею личности с ее безднами. Человека что–то мучает. Любимый мой пример по этой части, когда один из мемуаристов пишет о Екатерине, что она "осеним, темным вечером стоит у окна и говорит своему оппоненту: "Какое меланхолическое время! Вчера трое зарезались!". Наступают времена депрессий, истерик. Неслучайно в это время появляется Вертер, который тут же переводится на русский язык. Неслучайно Карамзин пишет "Бедную Лизу", которая все топится и топится. Европа на рубеже XVIII–XIX веков переживает первую волну самоубийств, чего прежний человек сделать не мог. Я не говорю, что самоубийство это хорошо, но это персональный выбор, человек средневековья такого сделать не мог. Ему это не могло прийти в голову, это совершенно другая ответственность перед Господом, перед семьей, перед родом, перед Отчизной. Если ты на это идешь, то это куда более страшный груз.

И.К. – И эти люди с этим жили? Тот же Шереметьев?

Г.В. – Эти люди так жили, страдая меланхолией, депрессиями, но, тем не менее, исправно служа Отечеству, родине, городу. Для Москвы Шереметьевы, а Николай Петрович в особенности, сделали чрезвычайно много, достаточно выйти на Суховке и пойти по проспекту Мира, через пять–семь домов, куда ни глянь – Шереметьевское. И сама дорога, ведущая к Троице–Сергиевой Лавре, которую Шереметьева окаймляли несколько столетий богатейшими вкладами, эта дорога действительно их. И много знаков по этой трассе, от центра Москвы до самой Лавры, Шереметьевского участия, присутствия, внимания, заботы. Шереметьевский век такой.

Радиослушатель Александр – Дело в том, что Николай Петрович был большим меломаном, он любил музыку, учился игре на виолончели. В молодые годы он брал в течение трех лет, по–моему, уроки игры на виолончели у концертмейстера группы виолончели Гранд Опера, у известного в ту пору музыканта.

Г.В. – Да, все верно. Вы про Ивара сейчас говорите?

Радиослушатель Александр – Он мне не запомнился.

Г.В. – Я просто дополняю ваш блестящий ответ.

Александр – Но что интересно, дело в том, что его театр, он отличался замечательным качеством своих музыкальных постановок. У него были прекрасные танцоры и танцовщицы, певицы, для этого он выписывал достаточно известных музыкантов, для того, чтобы они научили его крепостных этому замечательному искусству. Что характерно, что многие и наши Лиможи и разумеется, иностранные, они отдавали, что называется, долг этому самому театру, его созданию, его хозяину. Что еще интересного хотелось бы сказать, во время праздников к большому неудовольствию гостей, Николай Петрович брал свою виолончель, присаживался в оркестр и играл вместе со своими холопами.

Г.В. – Спасибо, Александр. Но это уже такие апографы.

И.К. – Как точно, умно и тонко!

Г.В. – То, что Николай Петрович действительно играл на виолончели, и не только эти три года, пока брал уроки, но и до последних своих дней он принимался за свой инструмент. Видимо, для него это было своего рода молитвой, медитацией.

И.К. – А поступок женитьбы и влюбленности в эту прекрасную женщину – это тоже не простой поступок для того времени?

Г.В. – Да, но это не мешало ему иметь детей на стороне.

И.К. – Но это уже другая история с детьми. Сама по себе история вообще. Я романтичная просто.

Г.В. – Но мы медики и историки самые циничные, просто знаем, что откуда берется и что, куда девается.

И.К. – Но все–таки, история с Жемчуговой, она какая на ваш взгляд?

Г.В. – Для меня как раз, если глядеть на нее цинично, она становится еще интересней, потому что это не безумная юношеская влюбленность, это все уже прошло, все откипело. Они были люди в годах, это не 18 или 20 лет, не юношеские увлечения и порывы. Пойти на этот шаг в зрелом возрасте, мне кажется, это еще лучше характеризует этого человека. Ведь все то, о чем говорили и мечтали, то, о чем писали на бумажках в романчиках, что христианки чувствовать умеют. А ты вот возьми и сделай так! Почти что никто не поступил так.

И.К. – Почему он это сделал, как вам кажется?

Г.В. – Когда он писал завещание, по сути, это пространное письмо к сыну, он понимал, что жить ему недолго, и отцом он стал в зрелых годах, сын мал, он не запомнил мать, конечно, ему было важно сообщить что–то чрезвычайно нужное. Он постоянно, на протяжении нескольких страниц пишет о чудесной душе Прасковьи Ковалевой–Жемчуговой, и это самое важное. При этом человек он был верующим, поэтому разговоры о вальтерьянстве, о франкмасонстве XVIII века – это увлечение, каприз, которое не отменяло их истовой веры. Другой разговор был, что вера персональная, что это была вера ответственная. В конце концов, XVIII век, как и всякое возрождение, появляется для того, чтобы этот, простите, свальный грех средневековья: "бог и мы" заменить на персональную ответственность "бог и я": я отвечаю за все, что я сделаю здесь, за своих близких, за свою землю, за эту страну – за все, что происходит каждую минуту. А тут великое искушение протестантизма, и неслучайно Николай Петрович на свои деньги переводит несколько сомнительных, с точки зрения русской православной церкви, теологических книг, написанных католиками и протестантами, что не очень приветствовали иерархи, но, тем не менее, книги эти вышли. Это искушение будет постоянно висеть над всяким думающим православным.

И.К. – Блестящий человек, конечно. И какой диапазон разных интересов! Как ему все интересно. Какой он на портрете? Какой ваш любимый его портрет?

Г.В. – Портреты как раз ничего не дают – они очень зализаны. А потом, я гляжу на типаж, он повторяется. Петр Петрович Шереметьев, живущий ныне в Париже, как один единственный наследник по прямой мужской линии, он сохранил этот типаж, ничего такого бросающегося в глаза нет. Он среднего роста, чуть–чуть субтильный, с некрупными чертами лица, то есть не из разряда красавцев–героев, не герой–любовник, совершенно другого рода человек. И, видимо, смотрел на другое, потому что в том же завещании, в том же письме к сыну он с настойчивостью пишет сыну о том, какие были у его матери глаза. Прасковья Ивановна тоже не красавица, особенно на портретах, она ни русалка, не нимфетка, но он постоянно напоминает об этих глазах.

И.К. – Наверное, что–то увидел в них? А какие были глаза, какого цвета? Кто–нибудь помнит это?

Г.В. – Он не описывает, он все время говорит о том действии, которые они производили на него, на окружающих. В конце концов, он влюбленный муж. Понятно, на всякого любящего мужчину глаза производят свое впечатление. Но он с настойчивостью подчеркивал, что эти глаза производили впечатление на всех: на высших, низших, на самых разных людей. Он рекомендует сыну обратить на это внимание, что мать его была святой женщиной и жить с этим.

И.К. – А что происходит в музее вечерами? Эти же люди не исчезают? Вы же остаетесь ночью один во дворце?

Г.В. – Всякое бывает. А вы хотите попросить у меня каких–то баек про привидения? Успокойтесь, ничего такого нет.

И.К. – То есть они у вас не блуждают?

Г.В. – Я вам, как атеист, скажу, что люди, покоясь с миром и отпетые, то наверное все в порядке. Во всяком музее быть ночью интересно. Хотя я противник ночей в музее – новомодных акций, которые охватили всех. Во всяком случае, ночей в Останкино не будет.

И.К. – Но вы бывали там ночью? Мне интересно ощущения: это же другое здание, другая атмосфера, и вы другой в это время.

Г.В. – Вы меня все время склоняете к цинизму. Все то же самое, только темно и в свете фонаря, все–таки 25 лет работаю во дворце.

И.К. – 25 лет не надоело?

Г.В. – На самом деле, это качество памятника. Да, это не я. Если тебе плохо – пройдись, тебе станет легче, потому что столько поколений людей это делали, это хранили, это сберегали.

И.К. – Какие особенные, дорогие, близкие уголки музея для вас?

Г.В. – Да нет. Для меня все это целое. За 25 лет все самое страшное, все самое лучшее, что со мной было в этой жизни, почти все случилось там. Всякий музей долго держит людей. А музей–усадьба, музей–заповедник особо долго держит, поэтому у нас работают по 20, по 30, по 40 лет.

И.К. – Это все–таки живая жизнь.

Г.В. – Конечно, многим сотрудникам за 60, за 70, за 80 лет, и они продолжают работать, и я не знаю, дворец их бережет, или они дворец. Как говорят биологи, это некоторый симбиоз. Хотя очень много и молодых, и мы их любим, и мы им радуемся, мы их растим. Они – наша смена, наша надежда безо всякого сомнения, но в России надо жить долго, как говорил один человек, проживший долго.

И.К. – Мне хотелось бы поговорить и о директоре, который еще в советское время был директором музея. Тоже человек удивительный.

Г.В. – Вы говорите о Соловьеве. Да, это замечательный персонаж, потому что когда Шереметьевы передали Московскому совету Останкино, и передали добровольно, никто не держал пистолет над головой. Они были умными людьми и понимали, что эта власть нам не нравится, эта власть надолго, в отличие от многих других, тем самым спасли себя, спасли памятник, спасли то, что мы называем дурным словом, экспонат. Сразу стал он музеем, первые несколько лет какая–то была непонятица, но, тем не менее, бывший управляющий продолжает оставаться в музее, теперь занимая уже какую–то должность, сберегая все это. Потом открывается совершенно потешное дело, от него обрывки в архивах, "О коммунистах–вредителях", которые пытались все это разворовать, будучи директорами или еще кем–то. Это протокол 25 года. Так и написано "Дело о коммунистах–вредителях". А если посмотреть, что протокол об этом деле подписывает комиссар по фамилии Варлум, Булгаков отдыхает. А дальше все как–то приходит свое русло. Начинает все протезироваться, как все тогда. Есть замечательные фотографии в Египетском павильоне: стоит трактор посреди Египетского павильона, а выставка там со снопами, портретом великого кормчего, называется "От буржуазно–помещичьих огородов колхозному хозяйству". В это время в городе Дмитриеве сажают по делу промпартии сотрудника местного музея Соловьева, человека уже известного в науке, в музейном деле. Сажают ненадолго, это дело не такое серьезное, по сравнению с тем, что было дальше, это так, что называется "повидло". Конечно, он потом появляется в Москве, начинает работать даже в музее, который должен был создаваться под Дворцом Советов на месте снесенного Храма Христа–спасителя. Там должен был быть Дворец Советов, увенчанный огромной статуей Владимира Ильича Ленина, а внизу должен был быть музей. Там Соловьев был одним из сотрудников. Потом он появляется консультантом в Останкино, потом он становится директором. И вот тут к нему в голову приходит совершенно гениальная мысль о том, чтобы педалировать тему творчества крепостных. Шаг за шагом, из месяца в месяц, из года в год он это делает, он убирает чертежи Бренна, Старова, делает все творчеством крепостных, выпячивает прорабов, начальников участков. Он делает Аргунова, Дикушина, которые по отношению к этим замечательным людям по нынешним меркам были начальниками цеха, прорабами, отнюдь не архитекторами, делает их главными архитекторами, и любого из крепостных переполняет значимостью в русском искусстве. Ему удается создать великую идею, которая воплотилась в том, что это назывался "Останкинский дворец–музей творчества крепостных". Это великий памятник нашим крепостным предкам, пошли деньги, пошла реставрация. Соловьев знал, что он делал. Он спас памятник, в отличие от "Остафьево", которое закрыли, он спас коллектив, ни один из сотрудников музея не был посажен, все работали, он спас коллекцию. Другой разговор, что он на этом нажил политический капитал, он стал кандидатом наук, доктором наук, он, сидевший, стал членом партии, он стал членом МГК партии Моссовета. В начале 60–х он забыл свою ложь, и свято в нее верил. Конечно, когда читаешь мемуары его жены, которая была замом по науке, казалось бы, ближайшая коллега, любимая женщина, мать двоих детей, он, действительное очень любил, даже ей он не сказал всей правды.

И.К. – С какого концерта вы начнете ваш сезон?

Г.В. – 12 июня, Кантус фирмус, детский хор будет нас баловать Перголези, Корелли, Вивальди, так что милости просим.

И.К. – Все меняется, но ничто не исчезает, да?

Г.В. – Ничто не исчезает, как правоверный иудей говорит: "Будущую пасху в Иерусалиме", так и мы заканчиваем наш сезон и говорим: "Будущим летом в Останкино. Снова май, снова весна, скоро июнь, так что приходите. Лето наступает. Всех ждем и любим, те, кто не попадает с первого раза, не сердитесь, чем позже вы получите первый поцелуй, тем он будет слаще.