О чём поют сегодня оперные артисты?

И.К. – О чем поют?

Д.Б. – Естественно, в опере поют о любви. Опера – это же самое любовное искусство. Там каждый сюжет о любви, обязательно в центре сюжета должна быть какая– то куртизанка, обязательно она кого– то бросит, обязательно кто– нибудь будет страдать, обязательно убийство или самоубийство, или кто– нибудь от туберкулеза умирает. В опере все сюжеты оперные. Хотя бывают исключения. Я недавно ставил оперу, где совсем не было никакой любовной линии. Это я ставил в Канаде оперу Яначека, последнюю оперу великого чешского композитора "Записки из мертвого дома", она еще называется "Из мертвого дома" по Достоевскому. Там нет никакой любовной линии. Там тюрьма, истории заключенных, очень тяжелый сюжет. И еще я ставил одну такую антифашистскую оперу в театре в Эстонии в прошлом году в период этих страшных событий, когда сносили памятник. Так совпало, что я заключил контракт за 3 года до этого. Это была опера очень известного эстонского композитора, который сейчас находится в первой тройке современных композиторов, Эркки– Свен Тюйра. Он сам сейчас живет в Лондоне. У него есть такая опера, которая уже ставилась в Европе, "Валленберг". Это про того самого швецкого дипломата, который во время Великой Отечественной Войны, точнее, во время Второй Мировой Войны, потому что он был связан со всей войной, спасал евреев, выдавая им нейтральные шведские паспорта. И потом он погиб за стенами ГУЛАГа.

И.К. – Никто не знает его судьбы на самом деле.

Д.Б. – Да. Это все повисло в воздухе. Это стал такой мистический персонаж. Написана такая опера, где нет ни одной любовной линии, но, тем не менее, спектакль получился очень интересным. Но это уже опера XX века. Это уже совсем другая драматургия.

И.К. – То есть для оперы XX века не важен ни любовный треугольник, ни какие– то эмоциональные всплески?

Д.Б. – Конечно. XX век ушел от этого. Может быть, и правильно. Потому что столько было написано опер на "мыльные" сюжеты, приукрашенные, притом, композиторы сами писали, немного иронизируя. Это мы сейчас серьезно воспринимаем, например, оперу "Травиата". Верди писал эту оперу и параллельно он писал очень много писем в издательства. И рекламируя свою новую оперу, он говорил, что это оперетка, что эта опера начинается с канкана, что Виолетта будет умирать под вальсок, он это гарантировал. И он так и сделал. Я не хочу сказать, что в этом была циничная позиция у композитора к опере, но, во всяком случае, достаточно простая. Ее ученые сделали более серьезной, хотя это великие произведения. Но я обожаю, например, Чайковского. Именно потому, что там нет никакого "мыла", там такая искренность на нотах, там такая кровь, там такие слезы. Действительно, когда он писал "Пиковую даму", он плакал, партитура смыта слезами. Слезы падали, он рукой стирал эти слезы, и партитура смыта. Там нет правил, нет чистописания, как у Римского–Корсакова. Каждый композитор – это удивительная личность. Наш молодой дирижер в театре Константин Чудовский, очень талантливый парень, много раз подходил ко мне и говорил, что у нас на Новом Арбате можно залезть на крышу этого небоскреба– "книжки", что он туда ходит перед каждым спектаклем, медитирует, потом дирижирует. И я сегодня первый раз залез на крышу этого нашего небоскреба. Там, кстати, никого нет, я даже удивился, что там охраны нет. Когда смотришь сверху на Москву, каждая улочка видна, каждая церквушка, каждая машинка, точечки–люди. Наверное, также, когда с самолета смотришь на землю и думаешь: "Эти люди маленькие–маленькие, и у каждого трагедия какая–то, у кого– то разочарование в жизни, у кого–то сомнения или просто мировые трагедии. На самом деле они такие маленькие букашечки, чем выше, тем их вообще не видно будет". Это так страшно. Но среди этих букашек есть такие, кто давно в Космосе, как Петр Ильич Чайковский, или как Моцарт.

И.К. – Ты видел партитуры Чайковского?

Д.Б. – Конечно. Партитуры – это художественные произведения искусства. Потому что 6– я симфония, например, это просто живопись.

И.К. – Так четко?

Д.Б. – Наоборот. Это все не четко написано, это выплеск был. То есть человек не думал о технологии вообще. А недавно провели экспертизу в Клину, где стоит его знаменитый рояль, сколько раз он садился за рояль. Оказалось, что рояль новый и неигранный. То есть он всю музыку сочинял у листа бумаги, как Моцарт, который говорил, что мне надо только записать, у меня все готово. Чайковский просто записывал все, что он слышал на ноты, выплескивал все это и за рояль практически не садился. И практически все он писал в партитуре. То есть он писал в оркестровых голосах. Потому что фортепьянные аранжировки, как правило, делали после партитуры, притом сам он не делал, в основном делал Тонеев. Ему это было уже не интересно.

И.К. – Слышал каждый инструмент?

Д.Б. – Каждый инструмент.

И.К. – Что это за голова такая?

Д.Б. – Это сердце. Это такая душа, голова там как раз не при чем. Голова играла роль у Римского–Корсакова, у Вагнера.

И.К. – У нас есть несколько вопросов к радиослушателям: назовите любимые постановки "Геликон– Оперы", назовите самые скандальные, на ваш взгляд, постановки.

Радиослушатель Марина – Я не могла не позвонить. Я очень люблю ваш театр. Видела несколько спектаклей. Хочу сказать о своем любимом спектакле "Севильский цирюльник". Просто обожаю этот спектакль. Я видела этот спектакль, когда там дирижировал Константин Чудовский. Он меня просто очаровал. Я впервые увидела, чтобы дирижер так участвовал в опере. Он непосредственно играл на гитаре, контактировал со зрительным залом, с оркестром. Настолько органично! Мой муж был равнодушен к опере, к оперному искусству, думал, что это скучно. А теперь он настолько полюбил театр, что просит пойти в театр.

Д.Б. – Вы его наказали оперой, а он полюбил.

Радиослушатель Марина – Он тут недалеко и спрашивает, нет ли записи "Севильского цирюльника"?

Д.Б. – Конечно, есть. Настоящей профессиональной записи сейчас нет, но мы планируем сделать. Спасибо, что вы приходите в театр. Константин Чудовский вам понравился. Я вам тайну открыл, почему он так дирижирует. На небоскреб забирается перед спектаклем. А вы приходите на "Свадьбу Фигаро". Вы не видели "Свадьбу Фигаро"?

Радиослушатель Марина – Нет.

Д.Б. – Это вторая серия "Севильского цирюльника". Значит, и мужу понравится.

И.К. – Скандальность в опере это нормально?

Д.Б. – Это такая тяжелая тема. Потому что, когда наш театр появился в начале 90– х годов, это было очень сложное время. Сколько всего делали вместе и на телевидении, действительно, было жуткое время. Новая страна, все новое. В то время в Москве был Большой театр, театр Станиславского и Немировича– Данченко и театр Покровского. Было всего 3 театра. Наш театр был первым, который возник в это время. Совершенно новое время. Театр, где не было профсоюзной организации, где выходят молодые певцы, Татьяна была ровесницей пушкинской Татьяны. Очень тяжело было заявить о себе. Потому что тогда люди боялись вечером по улице в театр ходить. Тогда вся Москва была пустая ночью. Надо было придумывать, как привлечь публику. А как можно привлечь публику? Ее можно привлечь только каким– то скандалом. Надо было придумать такой спектакль, чтобы о нем заговорили. Не просто хорошая постановка "Евгения Онегина", а чтоб там что– то такое было, чего не было раньше. И я попытался. Мы сначала сделали очень серьезные спектакли, но никто не приходил на эти спектакли.

И.К. – Какие хорошие спектакли были!

Д.Б. – Да. Мой любимый период в театре. Но никто не приходил. Придут все свои, коллеги, посмотрели, похлопали и пустой зал. Надо было что– то придумать. И мы проводили спектакль на улице. Тогда были модны дольчики. Весь хор одет в дольчики. Во время спектакля подают пиво. Сильвио с машины прыгает на землю, Арлекино стоит и поет в окне. Артисты выезжали на раскрашенном запорожце, который мы где– то своровали. И все говорили: "О, опера на улице, еще и с запорожцем, и голубей живых выпускают". Народ повалил. Аида. Почему в маленьком театре Аида, да еще в камуфляжном форме? Тогда только начинались эти чеченские проблемы. Вот был конфликт. Травиата на кровати, только постель застилалась в каждом акте.

И.К. – Все говорили: "Какой Бертман нехороший".

Д.Б. – Да. Хулиган. Но мы приобрели публику. И когда мы ее приобрели, когда в Геликон стали ходить не на названия, а на Геликон, то есть уже не важно, что мы ставим, ставит Геликон, и у нас аншлаг, вот тогда я уже начал ставить то, что мне интересно, что мне нравится. И публике, кстати, это тоже очень понравилось. Например, такие спектакли, как "Диалоги кармелиток" Пуленка, как "Леди Макбет Мценского уезда", мы его поставили впервые в первой редакции, как "Лулу" Берга. Вот сейчас прошла серия спектаклей на аншлагах, и в зале одна молодежь. Это же победа! Мне даже мои немецкие коллеги говорят, что это уникально, что полный зал на оперу на "Лулу" Берга. Атональная музыка, и молодежь в зрительном зале. Это большая победа. И когда мы это все сделали, дальше этот путь мне стал неинтересен, может, повзрослел, может, постарел, взгляды на театр немного изменились. И я понял, что сегодня уже так все устали от этих камуфляжных форм, от этой грязи на сцене. Мы были первыми, кто это сделал. А потом все стали так делать. И сейчас так все делают. А я люблю плыть против течения. Тогда есть напряжение в мышцах. Поэтому против течения мы сейчас делаем красивые спектакли. Актеры, как правило, где– то в исторических костюмах, где– то в костюмах– фэнтази. Но ведь смысл не в том, в чем одеты артисты, а смысл в том, что происходит на сцене. Вот сейчас, например, Марина позвонила. Мне что приятно? Мужу понравилось, который оперу не любит. Я вообще считаю, что наш театр должен работать для тех людей, кто не любит. Мы только что были на гастролях в Ханте– Мансийске. Впервые в этом городе шла опера в настоящем виде, потому что до этого он был в полуконцертном варианте. А здесь приехал наш театр с репертуаром. И "Севильского цирюльника" играли, и "Сибирь" Джордано. Публика нового города. Город XXII века, уникальный город, это государство в государстве. Там сейчас будет саммит. Я думаю, интересно, какая будет реакция. Потому что, когда самолет приземляется, полное ощущение, что это вообще что– то другое. Уникальная территория.

И.К. – В чем уникальность этого места?

Д.Б. – Я думаю, там не воруют. Там добывают очень большие деньги, потому что это нефтяной центр, нефтяное сердце России. Они 95 процентов бюджета отдают России, а на 5 процентов живут. Есть и другие регионы, где тоже живут, но там, видно, куда–то это все уходит. А здесь губернатор Филипенко – совершенно уникальный человек. Это просто историческая личность. Первое, что он построил в этом городе (7 лет городу) это был театр. Трехзальный, огромный комплекс, французский архитектор. Здание из керамики оснащено по последнему слову техники. Это первое, что было построено в нефтяном центре. Потом картинная галерея, в которой коллекция лучше, чем в Русском музее. Уникальная коллекция живописи: Коровин, Кустодиев. Они скупили на всех аукционах мира лучшую русскую живопись. Это уникальная земля, это фантастика.

И.К. – Это от человека зависит?

Д.Б. – Да. Все зависит от человеческого фактора. Я абсолютно уверен, что только человеческий фактор, особенно в нашей стране.

И.К. – Какой человек, такое и все вокруг?

Д.Б. – Абсолютно. Вот публика. Полторы тысячи мест. Нефтяники, люди, которые работают в этом городе, впервые в опере. Это уникально. Мы нигде не играли в таких условиях. Нигде вообще. Потому что в Европе ты все наизусть знаешь. У нас Билана любят, попсу. У нас любят спорт, попсу, нефть. Это наши ресурсы. У нас в стране нет национального проекта культуры. Хотя негласно он есть, потому что его делают деятели искусства. Потому что наша страна славится культурой и традициями, всегда славилась и будет славиться. Потому что Россия, действительно, дала миру очень многое для искусства. И мы приезжаем в этот город, начинаются спектакли. Первый спектакль был "Сибирь", были места в зале. У нас там 6 спектаклей. Каждый день все больше и больше людей. И потом аншлаги такие, что висели люди. Они так реагировали, как негде. В Москве же очень снобистская публика. Они же: "Ну, покажите нам, что вы нам показываете?". А там все открытые. Такая открытость. У меня одно из самых больших наслаждений в жизни – это то, что мы там были первые, и что в этом городе, неважно как он называется, сегодня опера после наших гастролей самое популярное искусство. И мне сегодня сказали, что уже и в ресторанах включают оперную музыку, и по телевидению делают программы про оперу. Первая прививка прошла. Это первая любовь. Сейчас там бум. Это так здорово! В этот момент я чувствую себя патриотом. Это очень редко, когда чувствуешь себя патриотом.

И.К. – Какое чувство хорошее. И какая музыка хорошая. И людям нужна хорошая музыка.

Д.Б. – Да. Я прям счастлив. Я думаю, что, наконец–то, я отработал свое звание.

И.К. – Ладно уж. Много чего было хорошего. Послушаем что–то из старого.

Д.Б. – Это не из старого, история очень старая. Это опера, которую мы сейчас ставим. Это была запись фрагмента спектакля театра "Нью–Йорк Сити Опера". Это опера очень интересного современного американского композитора Джея Риза. У нас в России американская музыка никогда не исполнялась. Джея Риза в Москве многие знают, потому что он был много раз в жюри конкурса Чайковского и так далее. Это опера "Распутин". Про царскую семью, про Распутина, наша история. Эта опера ставилась там на английском языке. Сейчас она будет впервые ставиться на русском языке в России, там, где происходило действие. Я очень жду этой премьеры, потому что очень интересный материал, очень интересная музыка, драматургия, персонажи: Николай Второй, Александра Федоровна, Распутин, царевич, Юсупов, даже Ленин там есть. Опера очень интересная. Мы очень–очень ждем этой премьеры.

И.К. – Интересно, что американцам хочется думать, размышлять на эту тему, над этими судьбами.

Д.Б. – Да. Только что другой американский композитор прислал тоже оперу. Вообще, американцы очень много музыки присылают. Очень интересную оперу прислали мне про Ахматову. Я даже удивился, что в Америке про Ахматову опера написана. И они ценят, любят историю России. Притом, это не русские эмигранты, это американцы. Может быть, придет время, когда мы также будем ценить нашу историю, нашу культуру и будем гордиться нашей музыкой. И может быть, мы пойдем в кафе попить кофе в тишине или под тихую классическую музыку.

И.К. – Пойти выпить кофе и послушать Верде. Что–то в этом есть.

Д.Б. – Почему нет?

И.К. – Зачем сегодня люди ходят в оперу?

Д.Б. – Я недавно был у Бориса Александровича Покровского.

И.К. – Это ваш учитель?

Д.Б. – Да. Это гений. Он учитель всей нашей оперной культуры России. Вчера был юбилей Ирины Ивановны Масленниковой – 90 лет. И она как молодая женщина, совершенно фантастическая Примадонна Большого театра, эпоха Большого театра.

И.К. – И какая пара, и он, и она.

Д.Б. – Ирина Масленникова забыта. Я особо нигде не читал про это. Она царила в Большом театре. А вчера было 90–летие. Недавно мы с Борисом Александровичем разговаривали. Ему уже очень много лет.

И.К. – 95?

Д.Б. – Больше. Я даже не знаю точно, правильная ли дата, потому что вчера он мне сказал: "Мне уже больше ста". А я говорю: "Борис Александрович, как же больше ста, когда вам 97 будет?". А он говорит: "Нет, мне больше ста". А я говорю: "Какая–то тайна". А он говорит: "Ну, 97, значит, 97". Я теперь думаю, может, тайна какая–то. Потому что он абсолютно в трезвом уме. Ему тяжело говорить, но он говорит афоризмами. Как раз недавно он мне говорил: "Ты должен заниматься оперой, потому что опера спасет мир". Я говорю: "Да вы что, Борис Александрович, как может опера спасти мир? Да она никому не нужна". Он говорит: "Именно опера. Вот ты подумай, что это искусство, которое объединяет все виды искусства. Любое искусство по сравнению с оперой это подмножество". Это же правда. И он говорит: "Опера спасет мир". Я задумался, ведь это правда, что–то в этом есть. Это же, действительно, уникальное искусство. Не случайно, что оперное искусство в мире сейчас одно из самых модных. Поход в оперный театр – это дорого. Тем более что опера – это искусство массовое. Когда говорят, что это искусство элитарное, для избранных, то это не так. Самые большие театры в мире – оперные. Если бы это было бы элитарное искусство, вряд ли театры бы строили по 2–3 тысячи мест. Это народное искусство. Просто нам его сделали таким скучным.

И.К. – Мне интересна пара Масленникова и Покровский. Всю жизнь вместе?

Д.Б. – Да. Большую часть. Потому что у Ирины Ивановны был еще первый муж. Но она до сих пор красивая, молодая. Она вчера вышла со своими ученицами. Двадцать с лишним учениц на сцене. Девчонки все красавицы. И она стоит королева. Она такая красивая.

И.К. – В чем секрет?

Д.Б. – Она потрясающая. Она ездит на троллейбусе. Вот так можно сесть в троллейбус и ехать рядом с Ириной Масленниковой. В чем секрет? Слушала и любила музыку всю жизнь.

И.К. – В этом?

Д.Б. – Я думаю, да. Что такое музыка? Музыка – это очень непонятное, что– то очень секретное в мире.

И.К. – Казалось бы, семь нот.

Д.Б. – Необязательно даже язык знать, все понятно, что происходит. Это также, как лает собака, и мы понимаем, играется ли она или сердится. Мы понимаем по интонации, грозит нам опасность, или она просто играет. Музыка тоже самое. Мне кажется, а вдруг это язык какой–то другой цивилизации, можно сказать, божественный язык. Но это какой–то язык. И не важно, какая национальность, в какой стране эту музыку слушают, ее понимают. Чайковского любят и понимают и в Японии, и в Африке, где угодно. И Моцарта мы тоже любим. Вот что удивительно.

Радиослушатель Мария Петровна – Низкий вам поклон. Мне много лет. Я так довольна, когда бывают такие передачи. Вы даже не представляете, как наш народ устал от этого ада, который творится на сцене, какая–то попса, орут, и самое главное, что так все глупо выглядит. Низкий вам поклон. Спасибо вам за все.

И.К. – О чем люди поют сегодня? О чем им хочется петь?

Д.Б. – Люди поют тогда, когда невозможно говорить. И человек начинает петь. Это такой высокий градус эмоций, когда уже невозможно говорить и надо что–то делать. И тут возникает музыка. Это какое–то высшее космическое состояние, когда человек поет. Человеку богом дан голос.

И.К. – Это тайна?

Д.Б. – Это тайна. Через меня же проходит огромное количество певцов и здесь в театре, и за рубежом, и когда я сижу в жюри в конкурсах. Я уже по голосу могу сказать очень много о человеке. Не хочу сказать, что я гадалка. Но я знаю все. Уже понятно, какой он человек, в какой семье он рос, какое у него образование, что он любит. Какие–то тайны могу понять по тембру. Это определенный код. Закодированность человека – это уникальная вещь. Человеку дан голос, чтобы общаться. Это дар. Бывает, что этот дар люди не отрабатывают. Его надо всегда отрабатывать. Потому что он же дан бесплатно. Поэтому надо на него пахать, иначе этот дар могут забрать. Такое очень часто бывает.

Радиослушатель Ирина – Прежде всего, хочу поблагодарить за исключительно интересную передачу. Я должна сразу честно признаться, что ни разу не была в "Геликон– опере".

Д.Б. – Надо исправить.

Радиослушатель Ирина – Да. Может быть, потому, что в детстве я все просмотрела в Большом театре и, как Дмитрий сказал, соскучилась. Я поклонник консерватории. Но я задам два вопроса. Меня очень заинтересовали рассуждения Дмитрия о музыке как особом языке. Я тоже иногда думаю, что же это такое. Это бесконечность вариаций. Я хотела спросить: когда вы об этом задумались? Что вас на это натолкнуло? И насколько серьезно вы об этом размышляете? Собираетесь ли вы, может быть, что–то написать? Это первый вопрос и второй: не могли бы сказать что–нибудь о вашей педагогической деятельности, сегодняшней или в перспективе? Может быть, у вас есть задумка о детском коллективе при вашем театре.

Д.Б. – Я преподаю в ГИТИСе, в своем родном институте, который я закончил. Я являюсь заведующим кафедрой музыкального театра. Той самой кафедры, которую основал Борис Александрович Покровский. Факультет наш огромный. Он выпускает и оперных артистов, и артистов оперетты, и артистов мюзикла. Он выпускает режиссеров. У нас работают замечательные педагоги. Заведующая кафедрой вокала Тамара Ильинична Синявская. На кафедре работают замечательные певцы и режиссеры: и Георгий Павлович Ансимов, и Роман Григорьевич Виктюк, и Александр Александрович Бармак, и Розетта Яковлевна Немчинская. У нас очень хорошая кафедра ГИТИСа.

И.К. – А ребята приходят?

Д.Б. – Приходят. Разные поколения. Я сейчас выпускаю уже третье поколение, у меня сейчас 3 курс, но это уже третий поток, который я выпускаю.

И.К. – Отличаются они?

Д.Б. – Очень отличаются.

И.К. – Чем? Какие они сейчас?

Д.Б. – Я очень любил предыдущих выпускников. Они были все, в основном, из провинции. Они были потрясающе чистыми, и они ушили из ГИТИСа чистыми. Они очень профессиональные, у них у всех есть работа. Очень чистые ребята. Они оперные священнослужители. И я счастлив. Поколение, которое пришло сейчас, более прагматичное. Но очень много талантливых ребят. Им сейчас очень тяжело. Им в пример приводят очень много того, что плохо. Ведь это такое искушение – отказаться от того, что модно и легко. Ведь сейчас очень много непрофессиональных людей, любителей вышло в профессию. Раньше это называлось самодеятельность. Сейчас они себя называют профессионалами. Они имеет награды. Их показывают по телевидению. Говорят, что это хорошо. Про них критики пишут очень хорошие статьи.

И.К. – Зеркало перевернулось. Кажется, что так и надо.

Д.Б. – Конечно. Созданы им театральные фестивали, очень престижные, национальные. И они выигрывают в этих фестивалях. Поэтому ребятам тяжело. Тут же важно не потерять себя, остаться наивным ребенком. В этом во всем очень тяжело существовать. Поэтому наша задача – как–то их оградить от того, чтобы они впитывали всю эту гадость, о которой сейчас шла речь. А гадость ведь очень легко впитать, потому что она льется из шланга.

И.К. – Она сильная и забьет кого угодно.

Д.Б. – Да. У нас же показывают Евровидение, победителя Евровидения. Не важно, Билан или еще кто–то. Я не смотрел. Я не смотрю вообще такие программы. Я не знаю, кто такой Билан. Я знаю, что он модный певец. Но я даже не слышал его ни разу. Не важно, даже если он гениальный певец. Столько пиара вокруг этого. А у нас есть великие исполнители, которые получают премии за фильмы на престижнейших мировых фестивалях. О них здесь на родине никто слова не скажет. Это так обидно. Наш театр очень много гастролирует за рубежом. Так обидно, когда никто из посольства не придет ни разу. За историю театра мы были во Франции 38 раз. Гастроли были в Париже на Елисейских полях в самом престижном театре. У нас на спектаклях очень часто был Ширак. С Ростроповичем мы познакомились, когда он пришел к нам на "Кармен". Мы потом делали спектакль вместе. Очень много было интересных встреч. Но хоть бы раз кто–то из посольства пришел. Я не говорю уже о том, чтобы в честь этого сделать прием в посольстве и решить какие– то политические вопросы для страны. Тут барабанщик в бразильское посольство приезжает, уже всех сгоняют. А у меня был вообще смешной случай. У меня премьера "Евгения Онегина" в Стокгольме в Королевской опере. Русская опера на русском языке впервые в Швеции. Дирижирует Александр Лазарев, бывший главный дирижер Большого театра. Я – режиссер. В составе заняты две русские исполнительницы. Я директору театра говорю: "Надо из посольства пригласить". Он говорит: "Да. Мы отправляем". И дает мне подписать приглашение, приглашение отправляется. И что вы думаете? За день до премьеры мне в гостиницу приходит приглашение. Меня приглашают на джазовую вечеринку у камина в русское посольство в день моей премьеры. Конечно, никто из них не пришел. Но шведский посол, который в России, приехал на эту премьеру с огромным букетом цветов. Это так обидно. Это так грустно.

Радиослушатель Петр – Я бы хотел сказать, что "Геликон–опера" один из моих самых любимых театров.

И.К. – А почему?

Радиослушатель Петр – Потому что настолько величайшее мастерство, настолько необыкновенные постановки, настолько все качественно, что для меня каждое посещение – это праздник души.

И.К. – Есть любимые оперы?

Радиослушатель Петр – Самая любимая опера – это "Севильский цирюльник". Я два дня не мог отойти от этой оперы. Скачал ее из Интернета, хотелось бы где– то найти запись на DVD, и, разумеется, хотелось бы прийти снова. К сожалению, запись нигде не нашел. Но каждый раз, когда слушаю ее на компьютере, вспоминаю, как дирижировал Чудовский, и насколько хорошо играли.

Д.Б. – Кстати, про "Севильского цирюльника" вся наша критика написала, что это позор. Один наш известный критик написал в газете: "Театр этим спектаклем доказал свою всеядную живучесть".

И.К. – Это же хорошо.

Д.Б. – Нет. Он, наоборот, разгромил в пух и прах. А публика любит этот спектакль, и я люблю. Я всегда ставлю так, чтобы мне нравилось. Я так абстрагируюсь и думаю: "А я просто зритель, не режиссер". И мне очень нравится.

Радиослушатель Наталья – Для меня очень большим событием был спектакль "Диалоги кармелиток" Пуленка. Во–первых, это было открытие оперы, которую я никогда не знала и не слышала, при ее необыкновенной красоте, силе, драматизме. Это нашло очень точное режиссерское и стенографическое решение, как мне кажется. Главное достоинство – это необыкновенная гармония спектакля, когда каждая сторона совершенна, плюс блестящее исполнение.

Д.Б. – Действительно, "Диалоги кармелиток" это великая опера.

И.К. – А Пуленка ведь не ставили у нас?

Д.Б. – Нет. Это впервые в России. Уникальная опера. Мы ее сами очень любим в театре. Очень бережем этот спектакль. Мы платим огромные деньги за каждое исполнение этой оперы, потому что Пуленка очень серьезно охраняется авторскими правами.

И.К. – До сих пор?

Д.Б. – Конечно. Очень больших денег стоит занавес этой оперы. Мы платим больше, чем сбор на спектакль. Просто ради того, чтобы люди увидели совершенно другое произведение с потрясающей музыкой. Тема очень близкая для нас. Потому что тема как раз о разрушении человеческой души, о разрушении духовного начала.

И.К. – Пуленка вообще личность удивительная в музыке.

Д.Б. – Да. Потрясающая.

И.К. – Что за человек?

Д.Б. – Не знаю. Очень тяжелый и несговорчивый человек. Он, например, жил в специальном монастыре, чтобы написать эту оперу, чтобы увидеть этот монастырский мир. Я ставил Пуленка еще человеческий голос Загоринской. Замечательный был спектакль. Я считаю, что его хвалили не потому что он мой, а потому что там была Загоринская, моя любимая артистка. Это тоже из той семьи, где Чайковский, где Моцарт. Это из тех композиторов, которые были специально нам посланы.