Занимательная жизнь: судьба, книги и идеи великого ученого

И.К. – Нас сегодня собрала книга, которая называется "Капиталистская волчица или Рим до Цезаря". Алевтина Михайловна принесла удивительную рукопись – это маленький блокнотик с очень мелко исписанными страницами. Удивляешься, как такая большая книга могла поместиться. У него всегда был такой почерк?

А.З. – Да, он всегда так писал, экономил бумагу. Может быть, это со времен военного детства, когда писали на свободных краешках газет, когда не было тетрадей. Но, во всяком случае, сохранился такой почерк, но он очень разборчивый, несмотря на мелкость, к сожалению, когда это карандашом сорок лет назад написано, то расшифровывать было довольно трудно.

И.К. – Говорили, что он всегда работал, где бы он не находился.

А.З. – Да, он работал всегда, и в метро, и в трамваях, если ему нечего было делать, он читал трамвайные билеты. Зрение у него было очень плохое, минус 14, но, несмотря на это, он ходил по улицам, не отрываясь от своей записной книжечки, поэтому всегда было очень страшно, дойдет он до своей цели или нет. Писал он все время. И в гостях, редких, куда он ходил, и на лекциях, докладах. Тем более, у него в последнее время было плохо со слухом, он отключал слуховой аппарат и сидел что–то писал, чтобы время не пропадало.

И.К. – Человек, который очень хорошо понимал цену времени.

А.З. – Да, время он очень ценил.

И.К. – Как он устраивал свою жизнь, чтобы не терять время, как ему это удавалось?

А.З. – Просто он все время работал, я его знаю с десятого класса, мы вместе прожили больше 50 лет, в основном, все это время он работал.

И.К. – Вы с десятого класса его знаете, а какой он был ученик? Смешной, странный?

А.З. – Учились в разных классах, тогда еще было раздельное обучение. Познакомились в литературном кружке при университете, он там был самый странный, там на него поглядывали со страхом, потому что был слишком умный. А потом как–то перезнакомились и вот с тех пор мы вместе, не расставались.

И.К. – Ну непросто с ним жить.

А.З. – Ну, в какой–то мере непросто, но с другой стороны, меняться бы я не хотела.

И.К. – Просто удивительная поглощенность работой.

А.З. – Да, он все время был поглощен работой, но в то же время он любил водить детей, не только своих, но и знакомых, в музеи. Он очень интересно рассказывал, за ним всегда ходила толпа, он извинялся, говорил, что он не экскурсовод. Но все–таки он испытывал от этого какое–то удовольствие.

И.К. – А как сформировался он как ученый, как мыслитель?

А.З. – Вы знаете, может быть, сыграло роль то, что в детстве он очень много болел, и поэтому, как он говорил, вся его эрудиция из пятого–шестого класса, когда он пролежал дома неподвижно, прочел массу книг. Ну и потом, он человек был не очень общительный, заикался сильно, поэтому он больше жил в литературе, чем в общении.

И.К. – Сорок лет лежала эта рукопись, и вот она дошла до вас.

Л.Д. – Когда–то говорили, и не только со мной, но и другие задавали вопросы, на выставках книжных нам задавали вопросы. Совершенно уникальная книга "Занимательная Греция", будет ли книга "Занимательный Рим"?

А.З. – На такой вопрос он всегда говорил: "А "Занимательного Рима" я не напишу, Рим не успел сделать из себя такую легенду собственного сочинения, разве что про республику, поэтому придется писать не о выдуманной, а о настоящей истории, а это совсем иной стиль". Именно поэтому, когда он начал писать эту книгу, он какую–то часть написал, понял, что дальше нужно что–то другое, он отложил ее. Как–то это все затерялось. Он никогда не вспоминал, пока я сейчас не нашла.

Л.Д. – Человек он был очень интеллигентный, очень скромный, но, тем не менее, чувствовалась твердость, вот когда он чувствовал свою правоту или хотел свою позицию защитить, он говорил достаточно твердо. Это нормальный интеллигентный человек, который, несмотря на свою эрудицию, интеллигентность, имеет свою точку зрения, свою позицию и ее отстаивает.

Анкета, на которую Гаспаров ответил на конференции о Пастернаке в Марбурге:

Что для вас самое большое несчастье? – Сделать подлость.

Где вам хочется жить? – Взаперти.

Что для вас совершенное земное счастье? – Делать свое дело.

Какие недостатки вы извиняете скорее всего? – Беззлобные.

Ваши любимые герои в романах. – Князь Мышкин.

Ваша любимая фигура в истории. – Сократ.

Ваша любимая героиня в действительности. – Не встречал.

Ваши любимые героини в литературе. – Тоже.

Ваш любимый художник. – Рембрандт и Мондриан.

Какие свойства вы больше всего цените в мужчине? – Ясность ума.

Какие свойства вы больше всего цените в женщине? – Спокойствие сердца.

Ваша любимая добродетель. – Нет.

Ваше любимое занятие. – Книги.

Кем ли чем вам хотелось бы быть? – Человеком.

Главная черта вашего характера. – Робость.

А.З. – Вот, что касается "Занимательной Греции" была очень мучительная судьба, она 20 лет провалялась в издательствах, сменила 7–8 издательств, пока, наконец, вышла. Но он тогда, когда в Детгизе она пролежала уже лет восемь, а они все никак не могли издать и предлагали как–то все переделать по–другому, просто забрал ее из издательства, сказал, что пусть тогда вообще не выходит, чем коверкать ее. Вот так она сохранилась в том же виде.

И.К. – Он ревниво всегда относился к рукописям, к тексту?

Л.Д. – Все читал и прислушивался, если он понимал, что замечание толковое, стоящее, то благодарил. Если нет, то говорил, что это прошу так оставить. Очень спокойно.

И.К. – И не сдвинуть.

Л.Д. – Он – автор, он прав.

А.З. – Какие–то вещи для него были незыблемые, так что он не уступал никому. У него был свой ритм, свой стиль.

Л.Д. – Когда мы представляли на Государственную премию, Аверинцев писал рекомендацию. И в этом представлении Аверинцев написал, что Михаил Леонович, а они учились вместе в университете, был старше меня на три года, а мне казалось, что на десять, я к нему относился с таким уважением. Этот ученый умел писать о трудном просто – это такой редкий дар, практически в жизни никому не давался. Аверинцев говорил, что ему самому этого сделать никогда не удавалось. Это действительно редкий дар, который был у Михаила Леоновича.

И.К. – Какая фантастическая память, какое фантастическое устройство памяти.

А.З. – Память у него фантастическая, тем более я бы сказала, что в своих официальных автобиографиях он всегда писал, что его специализация первая – классическая филология, преимущественно латинская поэзия, вторая – общая поэтика, преимущественно стихосложение, и третье – русская литература, преимущественно поэзия 20 века. Первой он все–таки называл классическую филологию, он вообще окончил классическое отделение университета, потом 33 года работал ЭМЛи, в античном секторе. Сначала его возглавляли такие легендарные личности, как Соболевский, Петровский, а потом Михаил Леонович, после него Аверинцев. Это время он занимался много. Он очень много переводил, он вообще был профессиональным переводчиком. Он переводил Овидия, Горация, Цицерона, Аристотеля, Ариосто он перевел два огромных тома.

В детстве мир был большой и разный, мне хотелось его понять, то есть упорядочить. Мне нравилась история, казалось, если написать подробную историю, в ней найдет свое место все: как получились деревья, песок, молоко и пишущая машинка, и кардинал Ришелье, и страна Гватемала, может быть, даже весь вчерашний день со всеми подробностями. Когда мне было десять лет, я стал конспектировать книги Вересаева о Пушкине, потом школьный учебник истории для старших классов, в 15 лет я доконспектировал пять толстых томов Средней истории до XVI века. Сейчас в старости мне гложет душу, что я так и не упаковал мир по ящичкам и клеточкам.

И.К. – Как складывался его день? Чтобы все успеть, и как успеть, как надо было жить?

А.З. – Вот в таком темпе он и жил. Все время работал, отдыхать он не умел, в отпуска мы не ездили, когда мы один раз поехали на юг, то он сидел на пляже в пиджаке и брюках с большим портфелем книг, на него все смотрели, как на сумасшедшего. Оттуда он тоже привез какую–то книгу.

И.К. – Ну, ему как–то интересно было в этом мире, это как–то отразилось на его характере?

А.З. – Вы знаете, я к нему настолько привыкла, что мне это все казалось совершенно естественным. Со стороны это производит несколько странное впечатление, тем более от современности он не отставал, следил за современной литературой, поэзией. Много лет он аннотировал в Ленинской библиотеке все выходящие сборники стихов, в десяти строчках на каждую книгу он делал аннотацию, причем иногда очень остроумную. Когда ему говорили, зачем ему это нужно, потому это стоило копейки, конечно, он говорил, что ему это нужно, чтобы быть в курсе всего. Все равно до этих не доберусь, а так я читаю все, что выходит в стране. Так что я бы не сказала, что он был оторван от всего.

И.К. – Как он работал, какой был его рабочий день?

А.З. – Он просыпался рано утром, просыпался рано, а ложился поздно. Спал он очень мало. Работал, пока там все вставали. Он никогда вместе со всеми не ел, с едой там вообще были сложные отношения, почти ничего не ел. Он говорил, что когда он наестся, не может работать. Не ел ни овощей, ни фруктов. Но я об этом не знала, поэтому вначале знакомства по какому–то поводу я ему предложила огурец, он его съел со странным выражением лица, потом через много лет он мне сказал, что он будет это помнить всю жизнь, и ему гораздо легче было бы съесть лягушку. Машины у нас никогда не было, он всегда ездил на общественном транспорте, потом приходил, выпивал свой стакан воды с чем–нибудь, и опять садился работать, и работал уже допоздна. Когда он ложился, уже все давно спали.

И.К. – Быт его совершенно неприхотливый.

А.З. – Быт его совершенно не интересовал, честно говоря, вот, сколько лет мы с ним прожили, он не знал, где булочная. Когда забирал дочку из детского сада, то с отчаянием говорил, как я ее узнаю, они там все одинаковые. Я ему говорю, а ты приходи и стой столбом, она сама к тебе подойдет. В достаточной мере не от мира сего.

Детские воспоминания. Бабушка переливает молоко из бидона в банку, молоко течет мимо на корявый, изрезанный стол, вкопанный у террасы. Я думаю, зачем? Замечает, спохватывается, начинает убиваться. Я говорю, что думал, ты делаешь опыт, насколько размякает доска от молока. Меня сильно изругали, но уверенность, что мир правильный, и нужно только его понять, осталась непоколебленной.

И.К. – Что его огорчало, и что радовало?

А.З. – Радовали его в основном чьи–нибудь стихи, говорил, что литературу нельзя изучить по генералам, нужно изучать по рядовым. Он знал всех второстепенных поэтов очень хорошо.

Л.Д. – "Занимательную Грецию" он написал, потом была работа по Риму, а до этого ни про Грецию, ни про Рим, ни одной работы, даже намека не было. То есть человек этим жил внутри. Это тоже загадка. Он знал об античном времени все, не бывая там. И когда у нас была презентация "Занимательная Греция", тогда присутствовало посольство Греции, когда они узнали, что Михаил Леонович не был в Греции, тогда и поехали он с женой и внучкой в Грецию. Когда он вышел в городе и начал показывать, где, что, куда повернуть и так далее. Он абсолютно все знал, все были поражены.

И.К. – Невероятно, что это такое?

Л.Д. – Просто, когда с детства человек все это читал, и все это знал. Он так погружался в этот мир, что жил там. Он же настолько все изучил, он еще карты любил очень.

А.З. – Карты он любил, сам их рисовал, очень тщательно. Может быть, бисерный почерк у него от карт.

И.К. – Это все–таки черта характера. С одной стороны кропотливость, с другой стороны невероятный темперамент.

Л.Д. – Когда мы делали путешествие по культурной карте Греции, много снимали в музеях, экскурсовод–гречанка, которая нас везде возила, она нас встретила, а под мышкой у нее была "Занимательная Греция". Она экскурсии вела только по этой книге.

А.З. – Ну, а об истории Рима он писал в своих статьях, и в стихах. Он их и сам иногда писал, не только аннотировал. В частности, когда он работал над "Светонием", тоже очень знаменитой его книгой, он параллельно к ним писал такие стихи:

История ни в чем не виноватая,

А небо–время сытое и синее,

Там, во дворце, зарежут императора,

И перед смертью скажет он красивое.

Мы выбежим, поплещемся по площади,

Устроим давку,

Разметаем лавку.

И станет черным и проклятым прошлое,

А профили отправят в переплавку.

И будет истины четыре месяца,

И хлеб, и цирк, чтоб все легко и просто.

А там опять начнется околесица,

И звякнут патрули на перекрестках.

Грызня вслепую и игра в закрытую,

Ломают власть, как ржавую ковригу.

Кого, хрустя костями под копытами,

На старый форум вывезет квадрига?

От слова в слово старое и новое,

Дождемся ночи, вспомним время оное.

И сложим ленты и венки грошовые

Под статуей покойника Нерона.

А.З. – Между прочим, это исторический факт, что после смерти самого жестокого императора еще много лет ночью к его статуям приносили цветы.

И.К. – Как Михаил Леонович объяснял это?

А.З. – Ну как это можно объяснить? Почему до сих пор существуют поклонники Сталина? И еще одно коротенькое:

Пришел веселый месяц май,

Над нами правит Цезарь Гай,

А мы, любуясь Гаем,

Тиберия ругаем.

На площадях доносы жгут,

А тюрьмы пусты,

Тюрьмы ждут.

Воздух в Риме свежий,

А люди в Риме те же.

Недавней кровью красен род

От императорских щедрот.

Попировали и хватит,

Покойники заплатят.

Кто первый умер – грех на том.

А мы последними умрем.

И в Риме не боятся

Последними смеяться.

Красавчик Гай, спеши, спеши

Четыре года для души.

А там другому править,

А нам другого славить.

И.К. – Среди римских императоров были у него любимцы? У него такое заинтересованное отношение к этой жизни.

А.З. – Я насчет любимцев не знаю.

И.К. – Кого–то выделял? Кем–то восхищался?

А.З. – Во всяком случае, вслух он этого не говорил, он избегал кем–либо восхищаться. Ему проще было сказать, что важны все, и генералы не нужны.

Лица. Была роскошная история Рима Поретти, семь фолиантов с картинками на каждом развороте. Обычно такие бывают фальшиво популярными, но это была настоящая, научная. Чтобы заполнить картинками все развороты, там во множестве печатали бюсты неизвестных римлян. Их дошло множество, каждая семья их держала в красном углу, как фотографии дедов, но воспроизводятся они редко. Чем брать неизвестного, лучше лишний раз напечатать Юлия Цезаря. Здесь они шли страница за страницей. Низколобые, бритые, смотрели, как простые квадратные лица. И становилось ясно, что именно такие с мечом и плугом могли завоевать мир, и, завоевав, не выпустить. И что именно с такими иудейская война могла быть только до последней капли крови. А в конце седьмого тома была маленькое послесловие от автора, а под ним вместо подписи портрет Поретти величиной с почтовую марку: впалые щечки, лысинка и бородка.

И.К. – Это одна из последних записей Михаила Гаспарова: "Каждый человек – это добрый сон других, и страшная явь для себя. Я никогда не забываю эти слова. Вся наша жизнь – школа одиночество, и в работе, и дома". Так говорил Михаил Гаспаров. Как вам кажется, он был пессимист, или все–таки человек позитивного настроя? Или были периоды отчаяния, тоски, депрессии. Были?

А.З. – Ну, бывало.

И.К. – Чего делал тогда.

А.З. – Когда он в больнице лежал, за это время он успевал написать целую книжку, клали его где–нибудь в коридоре, в закутке, и он, скукожившись, что–то писал, работал, если ничего не было, то переводил.

Л.Д. – Просто человек сидел и работал.

И.К. – Такой неприхотливый.

А.З. – Он совершенно неприхотливый, мог абстрагироваться от быта.

И.К. – И таким образом все преодолевать.

А.З. – Наверное, таким способом.

И.К. – Ну, вы его видели растерянным, обиженным, озлобленным?

А.З. – Нет, озлобленным он никогда не был. Когда ужасались количеством жертв на Второй Мировой войне, атомным бомбам и все такое, он говорил, что в Греции в током–то году вырезали несколько городов, и это было не менее страшно.

Л.Л. – А я помню в 90–е годы, мы как раз было заседание в Мире культуры, там обсуждали тяжелое время. Кто–то из наших коллег задал вопрос Михаилу Леоновичу: "Как вы думаете, что получится?". Он сказал: "А надо оставить народ российский в покое, тогда само все утрясется, сам вынесет то, что должен, только не надо трогать". Я говорю не дословно, но смысл был такой.

И.К. – То есть не нужно активно вмешиваться в исторический процесс.

Л.Д. – Да, хотя у нас в России, как и везде, если взять историю Греции, Рима, то все государства прошли через кровь, через боль, через страдания. Прежде, чем пришли к так называемой цивилизации. Просто так история не проходит.

Во Франции не было некровавых революций.

Политика и словесность. Смотреть на политику, конечно, противно, но разве это не всегда и не везде? Самое же главное – народ, по–моему, стал спокойнее, ничего ни от кого не ждет, каждый старается выжить сам по себе и меньше слушает политиков. Даже если власть захватят националисты или фашисты, они продержаться надолго. На баррикады за них никто не пойдет. Развал государства, кажется, кончается, но государственная нищета, при которой, если заплатить шахтерам, то не хватит врачам, если заплатить врачам, то не хватит солдатам. Это больно и трудно. И осознавать этого никому не хочется. Я не политик, и не знаю, какой вариант пути лучше, но я словесник, и я вижу, что разговаривать с народом у нас никто не умеет и не хочет.

И.К. – А почему, как вам кажется, именно Рим и Грецию выбрал он для своего размышления? Почему именно этот период?

А.З. – Ну, я не знаю. Может, когда он заболел в пятом классе, проходили историю Древнего Рима, тогда он начал читать по этой теме.

Л.Д. – Яркая очень история, там многое было. У нас везде на разном уровне.

А.З. – Он сомневался, пойти ему на исторический или на филологический. Все–таки выбрал филологию. Пошел на классическое отделение, там очень мало народу было, туда попадали те, кто на русское отделение не попадал, тогда только возродилось классическое образование, до этого его же практически не было. Сначала он был чуть ли не единственный, который по своему желанию пришел. Потом, на курсе третьем им предложили, кто хочет, может сдать какие–то экзамены и перейти на русский язык. Но все–таки 12 человек осталось. Просто преподаватели были хорошие.

И.К. – Кого–то особенно выделяет?

А.З. – Ну, Попов, Меер. Когда создавалось это отделение, а до этого все это время, 20 лет, когда не было работы для специалистов по античности, работали где угодно, вплоть до артиллерийских училищ, или еще где–то. И когда их собрали и предложили создать кафедру, то кто–то даже усомнился и сказал, что мы же все забыли. А кто–то ответил, что нас не так учили, чтобы за какие–то 20 лет все забыть. Потом он работал в античном секторе в ЭМЛи.

И.К. – Он человек компании, он любил это вообще?

А.З. – Нет, компании он не любил.

И.К. – Но человек дружбы?

А.З. – Ну, с кем он дружил, с тем дружил. Но по большому счету он одиночка.

И.К. – Какую музыку любил?

А.З. – Музыку он практически, как он говорил, не различал ничего, кроме гимна Советского Союза и болеро Равеля, но на первых курсах университета, два года подряд покупали по несколько абонементов в консерваторию, исправно ходили и слушали и я была уверена, что ему это интересно и нравится. Но потом, когда мы уже поженились, он сказал, все, я свое отработал. Больше мы в консерваторию не ходили.

И.К. – А какая комната у него была, расскажите. Вещи, которые он особенно любил.

А.З. – У него была маленькая комната, всего девять метров, вся до потолка забитая, заставленная и заваленная книгами. Стопками лежали на полу, по ним ходить можно было только ножка за ножку. Двумя ногами пройти было нельзя. Потом это все заняло и мою комнату, и коридор, квартира у нас маленькая, и комнату сына. Мы жили ради книг, хотя покупать только те книги, которых не достать в библиотеке, потому что все, что можно достать в библиотеке не покупать, потому что совершенно некуда было девать. Ну, и конечно все равно он не выдержал. Единственное, что он покупал, книги, все остальное покупала я. Он себе ни одних ботинок за всю жизнь не купил.

И.К. – И был равнодушен к одежде.

А.З. – А это ему так, совершенно безразлично.

И.К. – А всегда производил впечатление чрезвычайно элегантного человека.

А.З. – Я в этом сомневаюсь, потому что он часто падал, у него все брюки были прорваны на коленках, была масса пиджаков, но все брюки были прорваны на коленках, потому что он без конца падал.

И.К. – А падал из–за зрения?

А.З. – Плохо видел, читал все время. Так что назвать его элегантным я не могу.

Л.Д. – Просто, естественно, он одевался как интеллигентный человек, ученый, я думаю, Алевтина Михайловна этому всегда способствовала, поэтому он прилично выглядел, но было понятно, что это не сама его цель. Просто человек, костюм, рубашка, галстук, все при нем.

А.З. – Да, галстук всегда при нем, даже на пляже.

И.К. – Отдыхать не любил, а путешествовать?

А.З. – Да нет, в общем, тоже, ездил, но с лекциями, какими–то конференциями. Причем он умудрялся не смотреть по сторонам, чтобы не отвлекаться. Когда мы попали с Миром культуры в этот круиз, то он там все дорогу сидел в каюте, сгорбившись, и что–то писал, там были, он только на несколько часов вышел. Потащили его к Папе Римскому, не попали, там была какая–то история, это в Афинах, а все остальные города, он даже не выходил. Я там бегала и ахала, рассказывала, а он занимался более насыщенными делами.

И.К. – Слушать его интересно было, когда он рассказывает.

А.З. – Интересно.

Л.Д. – Когда интересно.

А.З. – Когда у него было на это время. Но при этом тоже мог что–то писать, думать о своем, но говорить, я слышу, слышу.

И.К. – То, что могло его смущать, он сильно заикался, но когда встречались, никогда не было ощущения, что это какой–то человеческий комплекс. Он к этому относился спокойно?

Л.Д. – Дело в том, что когда он читал лекции, он почему–то не заикался.

А.З. – Да он даже не знал, что заикается, только потом случайно выяснилось, что он заикается.

Л.Д. – Когда у него была рукопись перед глазами, он никогда не заикался. А когда вдруг неожиданно отвлекался, он мог начать заикаться.

И.К. – Или когда он с любимой женщиной, ведь когда вы познакомились, вам не пришло в голову, что он заикается.

А.З. – Ну, да.

И.К. – Интересно, как он ухаживал. Как может ухаживать такой человек?

А.З. – Стихи читал. Ходили по Москве, читали стихи, основное время. Мы поступали одновременно, но на разные факультеты, он на классическое отделение, а я на журналистику. Они были на четвертом этаже филфака, а журфак был на первом, вот он все перемены прибегал ко мне вниз, у нас там был свой подоконник, который уже никто не занимал, было известно, что это наш подоконник. И вот все эти годы мы провели на этом подоконнике.

И.К. – А как решился сделать предложение?

А.З. – Вы знаете, что–то я даже не помню, чтобы он делал предложение, как–то это само собой все получилось. Как–то само собой разумелось. Нас развели в разные смены, мы не успевали видеться, и поэтому встречались в Александровском саду до его занятий, и после моих занятий вечером он меня провожал домой, но родители ругались, мы поздно очень приходили, тем более что он потом пешком шел через всю Москву с Можайки на Пятницкую, поэтому моя мама не выдержала и сказала, что уж лучше б вы женились, чем так нас мучить. Мы пошли и расписались. Так что все это было довольно стихийно. Причем в университете еще несколько лет не знали, что мы женаты. Очень дивились, когда это вдруг выяснилось. Когда у нас дочка родилась, на пятом курсе.

И.К. – А как вы вдруг узнали, что он заикается? Значит, был влюблен и не заикался.

А.З. – Я слышала, как он разговаривал с другими, потом его мама говорила, еще кто–то, потом я услышала, но когда мы с ним были вдвоем наедине, он не заикался.

И.К. – Какая история фантастическая. А мы говорим тайны психики. Боялся чего–нибудь в жизни?

А.З. – Ну, не знаю. Боялся толпы, боялся, когда много народу. Боялся, что его что–то спросят, а он не расслышит, или не то ответит.

И.К. – А как автор был капризный?

Л.Д. – Абсолютно не капризный и очень обязательный, если обязались к такому числу, то все будет, если запаздывает, то все понимают, что у Михаила Леоновича много работы, он писал сразу несколько книг, тем не менее, если он не успевает, он звонит, вот Людмила Петровна, извините, вот на два–три дня задерживаюсь. Когда договариваешься о дате, он говорит, что нет, к такому не смогу, а вот к этому числу, пожалуй, да. И вот где–то себе записывает. Вот он записал и можно быть уверенным, что Михаил Леонович не подведет.

И.К. – И за столько лет ни разу.

Л.Д. – Я хочу еще сказать, что в одну из последних встреч, когда он сказал: "Людмила Петровна, когда я совсем слягу, я напишу для вашего издательства греческую мифологию". Я так испугалась, что говорю: "Михаил Леонович, ничего не надо, только бы вы не слегли". Вот так получилось, что через полтора месяца Михаил Леонович слег. Вы больницу ложился, потом ходили, работали с Алевтиной Михайловной над мифологией Греции. Ну, и вот следующая книга, которая у нас должна выйти, – это греческая мифология.

И.К. – Последнюю книгу написал в больнице.

Л.Д. – Да, то, что он написал в больнице, выходя домой. Тут я хотела бы сказать о заслугах Алевтины Михайловны, ведь она ему была незаменимой помощницей. Если говорить о быте, тут и так все понятно, она брала все на себя, но, кроме того, она помогала ему работе, это, конечно, неоценимо. И вот сейчас то, что она разбирает рукописи, все приносит, доносит, просто низкий ей за это поклон. Ведь она сама очень талантливый человек, она очень хороший писатель, об этом мало, кто знает, она человек скромный. У нее вышло несколько книг, которые у меня есть. Когда первую книгу принес Михаил Леонович и сказал, что ему важно мое мнение, я была очень удивлена. Некоторые повести из одной книги я помню до сих пор. И где–то может быть, она и свой талант на алтарь принесла, за что тоже ей низкий поклон.

И.К. – Сложно вот так подчинить свою жизнь другому человеку.

А.З. – Иначе было невозможно просто. Потому что даже, когда мы окончили университет, меня там посылали, поскольку я газетчик так сказать была. Первый вопрос, который волновал, я–то найду себе работу, а он нигде не сможет работать, кроме Москвы, кроме Ленинграда. Но он тоже всю жизнь работал в издательствах.

Что вы больше всего цените в своих друзьях? – Непохожесть на меня.

Ваш самый главный недостаток. – Бесчувственность.

Ваша мечта о счастье. – Отдых в могиле.

Что для вас было бы самым большим несчастьем? – Сделать подлость.

Кем вам хочется быть? – Человеком.

Ваш любимый цвет. – Синий.

Ваш любимый цветок. – Нет.

Ваш любимый писатель. – Пушкин.

Что вы презираете больше всего? – Ничего.

Какие исторические фигуры вы презираете больше всего? – Никого.

Какие военные достижения вы уважаете больше всего? – Того генерала, которому поставили памятник за то, что он не пролил ничьей крови.

Какие реформы вы уважаете больше всего? – Нужные.

Каким естественным даром вам хотелось бы обладать? – Добротой.

Как вам хочется умереть? – Вовремя.

Ваше теперешнее расположение духа. – Усталость.

И.К. – Но вы понимали всегда масштаб личности, конечно.

А.З. – Понимала.

И.К. – А сам он, как вам кажется, понимал, кто он? Или ему было все равно?

А.З. – Он никогда об этом не говорил. В какой–то мере цену он себе знал.

Л.Д. – Просто он такого большого значения не придавал. Он знал, что нужно делать дело.

Раньше, когда у меня бывала свободная голова, то в нее лезли неприятные мысли о себе. И я заглушал их отчаянной работой. Теперь лезут мысли о том, что вокруг, и их работой заглушить не удается. В человеческую свободу я не верю и все время помню, что каждый совершенный мной поступок только кажется мне свободным, а на самом деле детерминирован свободным, и лишь принимать на себя ответственность за поступки, которые от нас не зависят. Как царь Эдип, который казнит себя за то, что произошло не по его воле. Чем дальше, тем тяжелее чувствовать эту ответственность за все, что происходит, а умирать нельзя. Я оказываюсь, как в старину говорилось, общим кормильцем. Я отчасти историк, поэтому мне смешно, когда говорят, газеты пишут, что погибла Россия. Каким тоном, как будто погибает Римская империя, а не, скажем, Австро–венгерская. Вера в прогресс у меня усвоена из азбуки 19 века и прочна до безнадежности. Я не сомневаюсь, что через сколько–то десятилетий русский народ будет жить не хуже других. Но обидно, что с таким постоянством делается все возможное, чтобы этих десятилетий было как можно больше.

А.З. – Он никогда никому не отказывал в отзывах, какие–то студенческие дипломные, курсовые работы, причем он к ним ходил, не они к нему, а он к ним. Встречался с ними, там курсовая работа за второй курс, а он там им наговаривал очень много на полном серьезе.

И.К. – То есть для него не было несерьезных вещей.

Л.Д. – Хотя у него были замечания, на некоторых он смотрел с сарказмом.

И.К. – Судя по записям, он был едкий человек.

А.З. – Он только в письменном виде это себе позволял.

Страх и совесть. Оксман как–то сказал: "Я служил большевикам не за страх, а за совесть, но не доверял им ни на минуту, а другие служили за страх, но верили, поэтому я выжил, а они нет". Халтурин говорил: "Беда Зощенко в том, что он хоть и дворянин, штабс–капитан, был совершенно советский человек и верил в справедливость. Ахматова твердо знала, что писателю ничего хорошего никогда не бывает, она должна была бы благодарить за октябрьскую революцию, к 1917 году все поэтессы уже научились писать не хуже ее, а теперь посмотрите на нее – знаменосица".

И.К. – К своему детству как относился? Ведь в записках какие–то печальные истории.

А.З. – Вы знаете, как–то детство он свое не любил, что меня всегда удивляло. У него было очень хорошая мама, хотя в книге она получилась немного жесткая. Она в жизни была даже, пожалуй, жесткая, но она была хороший человек, очень его любила. Но вот в строгости держала. Была такой авторитарной женщиной, на нем, очевидно, это тоже как–то сказалось. Немного его придавило, подействовало на характер. Потом он однажды сказал, что ты меня выбрала, потому что у меня абсолютно нет этого качества. Поэтому детство он вспоминал редко. Хотя на детских фотографиях, которые сохранились, он такой сияющий, так смеется вовсю, что приятно смотреть.

И.К. – Кто знает. Отца он никогда не называет, кто это был?

А.З. – Да, он не называет отца. Это очень сложная история была, он его знал, уважал. Но он долго не знал, что это его отец.

И.К. – А как звали его, кто был отец?

А.З. – Поскольку он этого не говорил, и я не хочу говорить.

И.К. – Он с ним встречался?

А.З. – Да, они встречались. Регулярно. И я его знала, и наших детей он обожал.

И.К. – Какая трагическая история. В одном месте он восхищается даже его характером, но его как отца для него не было.

А.З. – Я бы сказала, что он многое от него наследовал и был очень похож на него внешне.

И.К. – Он очень красивый человек: длинный, высокий, узкий.

А.З. – Вы знаете, мне трудно судить, для меня он, конечно, всегда был самый лучший.

И.К. – А с кем он дружил, кто был самый верный его друг?

А.З. – самый дорогой его друг погиб, когда мы были ан втором курсе. Был Вова Смирнов, сын детской писательницы Веры Смирновой. Они дружили очень, а больше близких друзей у него не было. С Аверинцевым, конечно, они были близки, но только в научном плане, потому что по характеру они были очень разные. Хотя тоже были похожи. Я скажу такую смешную вещь. Когда Аверинцев к нам в первый раз пришел в дом, у меня в это время был мой брат, он посмотрел на Аверинцева, а Аверинцев очень странный был, потом выскочил в другую комнату и сказал мне: "Ну, у нас Миша еще ничего". Но когда они вдвоем разговаривали, они упивались этим разговором и были очень похожи, даже некоторые манеры у них были похожи. Они делали одинаковые жесты. Очень интересно было за ними наблюдать.

Л.Д. – Аверинцев человек более публичный, у него другой характер.

И.К. – А каким вы его чаще всего вспоминаете, он знал, что умирает, сто уходит.

А.З. – Да, он это знал.

Л.Д. – Поэтому об этом не стоит говорить, и он об этом не стал бы говорить. Он никогда об этом не говорил, но конечно он знал. Но он работал до последнего момента, и для него было главное успеть. Что–то не успел, и было жалко, что что–то не успел. Вот и все. Я запомнила Михаила Леоновича очень интересным интеллигентным человеком, всегда работающий, вот он у меня такой перед глазами. Если входишь в комнату, а он сидит, тут же вскакивает со стула, тут же целует руку, тут же раскланивается. Вот такой вот. Такой же интеллигент был Лихачев, я его вспоминаю, когда он уже совсем, 92 года было. Так люди воспитаны, это их внутренняя потребность. Они так должны себя вести.

И.К. – И не превратились в стариков, Михаил Леонович ведь не превратился в старика.

А.З. – Нет.

Сын кричал: не хочу взрослеть в 12 лет, внучка в 5. А я точно помню место на улице под фонарем, где в 10 лет подумал, что хорошо бы пропустить взрослый и ответственный возраст и сразу стать стариком, на которого уже махнули рукой, и с которого уже ничего не спрашивают. Вот и дожил до старости, а спрос не уменьшился.

И.К. – Чем меньше меня, тем лучше, я посредник, чтобы кто–то понял другого, чтобы кто–то понял сам себя. Так считал Михаил Леонович Гаспаров.