Как не растеряться, не растратиться в жизни?

И.К. – Алиса Фрейндлих – одна из легенд ХХ века. Санкт–Петербург, вечер, зажигаются огни, мы идем в гости к Алисе Бруновне Фрейндлих, и, кажется, нас ждут. Большой круглый стол, лампа под абажуром, мягкие большие кресла, картины, книги, цветы. "Все, что я так люблю в жизни",– говорит Алиса Бруновна. Она закуривает, и мы начинаем беседу. Алиса Бруновна, для вас всегда важен партнер?

А.Ф. – Да. Я имею в виду зрителей. Виртуальное партнерство может быть и в студии: я их не вижу, но я их чувствую.

И.К. – Все–таки, энергетика зала – это важно?

А.Ф. – Да, да.

И.К. – А в партнерстве? Кто ваш любимый партнер?

А.Ф. – Я не хочу называть имен, потому что обязательно кто–то будет забыт.

И.К. – А из тех, кого уже нет?

А.Ф. – У меня были любимые партнеры. Владислав Игнатьевич Стржельчик – замечательный партнер, очень тонкий, чуткий. В театре Ленсовета мы были собраны Владимировым, я по нему очень тоскую, по Игорю Петровичу. Это был не актерский партнер, а жизненный.

И.К. – А что важно для вас в партнерстве? Вы говорите: "Тонкий, умный", но ведь партнерство – это ведь тоже какая–то игра. Что важно для вас, что вы цените в партнерстве? Назовите несколько букв этого "птичьего языка", по которому вы сразу понимаете, что это ваш человек?

А.Ф. – Это трудно сказать. С каждым человеком разный "птичий язык". Он для того и "птичий", что его не произнесешь. В ассоциативном ряду это вспоминается отдельными эпизодами.

И.К. – А в мировом кино великая актриса кто? Или в театре? Неважно где, а именно в вашей профессии, когда вы понимаете, что она – великая?

А.Ф. – Для меня Джульетта Мазина была, есть, будет и остается великой, если говорить о кумирах.

И.К. – Кумир – слово нелюбимое, оно, с одной стороны, очень емкое, но его сделали совершенно шустрым.

А.Ф. – Совершенно точные слова. Но, в принципе, в своей первооснове это понятие очень конкретное и емкое. Кумир – это человек, которому хочется соответствовать. Не подражать, а соответствовать.

И.К. – Что такого удивительного в ней, как в актрисе, что трогает вашу душу?

А.Ф. – Мой любимый жанр – трагикомедия. Печаль может возрадоваться и радость – опечалиться. Это очень приблизительный пересказ стихотворных строк.

И.К. – У талантливого человека нет возраста и быть не может. Откуда мы знаем, сколько нам лет на самом деле?

А.Ф. – Когда начинает болеть то одно, то другое, мы очень даже хорошо знаем свой возраст.

И.К. – "Ночи Кабирии" – это люди вашей мелодии. А вот интересно, с Тарковским было легко, или он был, все–таки, сложный режиссер?

А.Ф. – Мои встречи с ним были так кратки, что у меня нет полного представления, но мне не было сложно с ним. Он умел настроить актера на нужную волну, никогда не говорил, что он хочет конкретно, а просто готовил актера к нужной эмоциональной волне.

И.К. – Никогда не говорил: "Я хочу, чтобы именно так повернулись!"?

А.Ф. – Боже сохрани! Я помню только одно: он никогда не говорил: "Встаньте, сядьте, повернитесь!", он всегда что–то такое говорил вокруг и около, чтобы "назначить" актеру какую–то нужную волну. Как приемник мы крутим и ищем волну в эфире, вот что–то в этом роде.

И.К. – Он очень любил актеров, мне кажется, очень понимал, потому что каждого мог понять, но общался кратко. У вас ведь не было каких–то долгих обсуждений, все было полуофициально?

А.Ф. – Да, конечно.

И.К. – Возможна ли дружба между актерами? В жизни вы себя окружаете не актерами?

А.Ф. – Всегда это было очень по–разному. В театре Ленсовета мы дружили именно актерским кланом, после спектакля "Дульсинея Тобосская" мы не расставались, наверное, еще час: сидели болтали, выпивали, потому что очень эмоционально насыщенный был спектакль, и нам было никак не разбежаться после спектакля. Продолжала звучать музыка. Володин, Гладков – это была компания людей, нуждающихся друг в друге. Очень дружили мы с Гладковым, он несколько лет подряд писал музыку к спектаклям. Это была настоящая дружба актерская всех актеров, которые, так или иначе, были причастны к его спектаклям, какое–то родство возникало необыкновенное.

И.К. – А у Товстоногова, наверное, было несколько иначе?

А.Ф. – Да, возникала несколько абстрактная атмосфера, хотя и очень выдержанная, но абстрактная. Мы дружили с Владиславом Игнатьевичем Стржельчиком. Потом, когда вышел спектакль "Стеклянный зверинец" (ставил его американец, с которым мы никак не могли найти общий язык), у нас просто нужда была оставаться после спектакля и долго беседовать о том, что можно в этом спектакле еще сделать. Он начал свою интенсивную жизнь только, наверное, на 5–й или 7–й год существования. И вот сейчас спектакль живет интенсивной жизнью, хотя мы уже постарели, мы уже не имеем права играть эти роли, но, тем не менее, спектакль зажил именно где–то на 5–й или 7–й год. Во–первых, возникли созвучия с нашим временем (пьеса написана в 30–е годы, время депрессии в Америке), и, как раз в 92–93–м годах, спектакль зажил своей жизнью, в общем–то, жизнь получила из зала ответ.

И.К. – Вам кажется, что наступает период, когда актер не имеет права играть какие–то роли? А, может быть, для актера, как и для любого наполненного человека, нет возраста, и он все равно сможет сыграть молодого?

А.Ф. – Да, "если бы молодость знала, если бы старость могла…", – вот вам, пожалуйста, ответ на этот вопрос. Я думаю: "Боже мой, сколько бы я смогла сыграть, если бы мне не мешала реальность!". Я же понимаю, что я уже не могу. Слава Богу, что понимаю!

И.К. – Вы считаете, что актриса, достигшая какого–то возраста, не имеет права, смешно ей, допустим, в 50 лет, играть сейчас Таню? Или нет этого барьера, все равно можно ее сыграть?

А.Ф. – Есть барьер, конечно, потому что зритель должен верить, он не может абстрагироваться. Ко мне иногда приходят женщины старенькие и говорят: "Ой, я еще девочкой бегала на ваши спектакли!", а я думаю: "Боже мой, как же трудно себя осознать в пространстве и времени!". Они же знают, как они могут отрешиться, сидя в зале, от того, что актрисе 50, а она играет 20–летнюю. Вот я читаю стихи молодой Ахматовой, стихи молодой Цветаевой, и я не могу не понимать, что любовная лирика в моем возрасте может звучать. Но в стихах есть что–то: когда ты читаешь стихи, ты немного абстрагируешься от какой–то давности, от реальности времени, ты, все–таки, находишься в каком–то чуть–чуть стороннем измерении. Ты проникаешь вглубь стиха, и в то время, и в ту эмоцию, которая эти стихи побудила, но это все равно двойное изображение, двойное измерение. Тут это возможно, а в спектакле, в роли возможны двойные измерения?

И.К. – Дом такой красивый, такой человеческий! Вы это все сами придумывали?

А.Ф. – Все это как–то постепенно рождалось. Мне кажется, что нужен большой самосвал, который ковшом бы выгреб три четверти того, что тут есть. Но, в то же время, я смотрю и вспоминаю: "Это такое–то событие, это такой–то поворот судьбы".

И.К. – Вещи как–то хранят все. А что это за фотографии?

А.Ф. – Это мама и папа, молодые, когда меня еще не было.

И.К. – Какие красивые люди! Вы были счастливым ребенком?

А.Ф. – Я не успела.

И.К. – Вы сразу были взрослой?

А.Ф. – Нет, не потому, а потому что война отобрала детство. Безусловно, остались воспоминания. Наверное, я бабушкой я была счастлива, она была потрясающим человеком. Может быть, я и жива, именно благодаря ей: она нас всех спасла своей немецкой чрезвычайной дисциплинированностью во время блокады. Она всю нашу жизнь разбила по часам, у нас была железная дисциплина. Она кормила нас по часам, нас было трое детишек, мне было 6 лет, моему двоюродному брату – 3 года и была еще годовалая двоюродная сестричка. Это была самая трудная, жуткая зима, а потом бабушку выслали, и она умерла в эшелоне. Во время обстрелов у нас с ней была своя ниша в капитальной кухонной стене, куда мы забирались с узелком скудной еды и каких–то теплых вещей. Этот узелок не распаковывался, только еда менялась – хлебушек. В самое тяжкое время мы все жили кучкой, потом уже стало легче, когда прорвалась блокада.

И.К. – Вы все так помните?

А.Ф. – Это очень цепко засело в памяти, а довоенное детство я помню, как очень счастливое время. Конечно, нас бабушка, в основном, воспитывала. Я была первой внучкой, поэтому мне досталось больше счастья.

И.К. – Вы точный человек, для вас дисциплина в жизни много значит, или вы можете иногда и загулять?

А.Ф. – Могу и загулять, но потом очень страдаю. Сейчас мне начинает отказывать моя дисциплинированность, потому что мне так много надо сделать: в доме такой бедлам и беспорядок! Я говорю дочке: "Варя, когда я умру, не надо будет бульдозером все ворошить, потому что может попасться автограф Астрид Линдгрен или записки Тарковского, или еще что–то такое. Вот если будешь выгребать ковшом, то будь осторожна!".

И.К. – А вы, вообще, такой человек, который иногда может развернуться, и, ради своей идеи, ради какого–то желания, совсем перечеркнуть то, что было позади?

А.Ф. – Нет, к сожалению.

И.К. – А может, к счастью? Так мало таких людей.

А.Ф. – Не знаю, к сожалению или к счастью, но вот какое–то чувство ответственности тормозит меня в очень многих вещах.

И.К. – У вас было когда–нибудь ощущение предательства, ощущение того, что вас предали?

А.Ф. – Да, было. Спросите, когда, я не вспомню.

И.К. – Нет, не спрошу, мне не нужно это.

А.Ф. – Да, это бывало. Что, мне не свойственно чувство обиды?

И.К. – Конечно! Вы же обнаженная натура!

А.Ф. – Я не могу долго держать обиду, потому что это такое грызущее чувство! Не хочется, чтобы тебя долго что–то грызло. Вот у меня болит рука, грызет это местечко, и меня это изнуряет, а ведь чувство обиды – оно тоже грызущее чувство. Как же можно, чтобы тебя что–то грызло долго–долго?

И.К. – Вы прощаете?

А.Ф. – Да.

И.К. – А хотелось когда–нибудь не простить?

А.Ф. – Я прощаю, но при этом устраняюсь, меня уже нет для вас.

И.К. – Как у вас начинается день?

А.Ф. – Сейчас – очень скверно. А вообще, просыпаюсь всегда долго, и если мне нужно спешить, день у меня бывает очень "подбитый, подраненный". А если спешить никуда не надо, то я так вальяжно собираюсь, потом сяду и напишу себе 14 дел, из которых сделаю 4, и уже рада.