Выставка памяти художника-авангардиста Валентина Окорокова

И.К. – Мне хочется напомнить вам, что 40 лет назад Никита Сергеевич Хрущев вошел в манежный зал, посмотрел на выставку молодых художников, вышел возмущенный и сказал: "Все это абстракцисты и педерасты". Как вы понимаете, судьба художников была решена, и вот об одной из таких жизней мы сегодня поговорим. Валентин Окороков художник, о котором мы будем вспоминать с нашими гостями. Я бродила по выставке и удивлялась чистоте, скромности и незаметности этого блестящего и чудесного художника. "Чистота, цельность, правда – вот достоинство авангарда", так говорили об авангарде. Так ли это?

Б.Е. – Об авангарде говорили по–разному и в разные времена. Вы уже привели высказывания Никиты Сергеевича Хрущева. Были у нас и другие руководители, которые не очень это любили. Но многие люди относились к этому с большим интересом и уважением. Были и другие высказывания и у нас, и во Франции, и в Германии и конечно в Италии, где тоже была к этому склонность. Так что давайте поговорим как раз об этом – кто и что говорил.

И.К. – И что это за судьба. Меня больше всего всегда волнует судьба художника. Кто он? Как он жил? Как смог прожить? Где он брал мужество жить в таких обстоятельствах тяжелых? Первый мой вопрос радиослушателям: может быть вы вспомните имена художников, которые оказались вместе с Валентином Окороковым на той выставке? Виктор, расскажите, что это за человек? Почему вы заинтересовались им? Почему вам захотелось провести выставку?

В.Ш. – Прежде всего нам посчастливилось увидеть большую часть наследия творчества Окорокова, мы в первые минуты не сомневались в том, что мы будем проводить выставку и этого того стоит. Во время работы с Окороковым был проект, который занял год такой плотной работы...

И.К. – Прижились к нему?

В.Ш. – Не то что прижились, мы в течение года раскрывали для себя много нового потому что художник замечательный и он уникальный по–своему, потому что он как бы вдохнул в себя дважды мощную силу творчества и дважды был в авангарде событий искусства. Это 20–е года и потом это 60–е годы.

И.К. – И потом не отступился...

В.Ш. – Почти всю свою жизнь работал в стол – для себя, был верным слугой искусства, хотя стал профессиональным художником в 27–28 лет. У него было техническое образование, он от него отказался и выбрал такую сложную для себя судьбу.

И.К. – Судьба довольно сложно с ним поступила. Семья распалась, удач на службе не было, никому он был не нужен, нуждался сильно.

В.Ш. – Жить было негде.

И.К. – Но жил ведь где–то? Жил в Абрамцево?

В.Ш. – Работал сторожем в Абрамцево, истопником и по ночам занимался живописью.

И.К. – Его называют романтическим авангардистом...

Б.Е. – Какие судьбы–то. Андрей Платонов тоже работал дворником в литинституте. Видите, лучшие наши умы, лучшие художники хуже калек, как сказал поэт. Иногда, к сожалению, у нас так бывало. Хотелось бы, чтобы из вот этой доли Валентин Окороков благодаря вашим усилиям Фениксом возродился. Я посмотрел альбом – это же очень интересный художник. Виктор сказал – это удивительная судьба, человек который мог бы закоснеть, то, что сделал Родченко. Но ведь он же изменился. Он сменил свое кредо, пошел дальше, глубже, интереснее.

И.К. – И дальше своих учителей. Мне понравилась одна из его работ. Я подумала, что, может быть, в этом есть какая–то отгадка этого секрета.

В.Ш. – А где вы ее видели?

И.К. – На выставке в Третьяковской галерее. "Розы в бетоне".

В.Ш. – Это 25–й год. Мне бы хотелось сказать, что это одна из программных картин 20–х годов, которые до нас дошли. Может быть, многие не сохранились работы. Но эта работа в период первого авангарда, она говорит о том, что он не повторял эксперименты и открытия, которые были сделаны Малевичем, первыми именами. Это как раз путь – продолжение первого русского авангарда, поиски новых форм.

И.К. – И не разочаровывались они? Где брали силы?

Б.Е. – Цель творчества – самоотдача, сказал Пастернак. Он в себе и черпал эти силы. Он пишет для себя всю жизнь. И когда я в советское время не мог печататься, я сидел и писал в сторожке, и он то же самое делал. Творчество – это самый большой стимул. Спасение человека в творчестве. Он спас себя дважды, в первом авангарде и втором.

И.К. – Вам тоже так кажется, Виктор?

В.Ш. – Да. И я хотел бы сказать, что слово "авангард" далеко не всеми еще принимается адекватно. Абстракция у многих людей, даже интересующихся искусством, достаточно большая. Есть отторжение, мы часто с этим сталкиваемся. Я бы хотел сказать для любителей искусства, и для людей, для которых слово "авангард" является какой–то загадкой, сходите на выставку в Третьяковскую галерею. Почему я это предлагаю? Я уже наблюдал на выставке и во время общения с людьми после выставки, какие у них впечатления. Люди, для которых авангард был каким–то отторжением, тем более абстракцией, полюбили этого художника на фоне картин, которые не являются совсем абстрактными, а романтические полуабстрактные.

И.К. – Он искал какое–то движения света...

В.Ш. – Да. Он в этом нашел себя, в своем фигуративе. И шаг к тому, чтобы понимать авангард.

Б.Е. – Просто с советских времен идет путаница. "Абстракционисты" – это было ругательное слово, так же, как то, которое Хрущев употребил.

И.К. – Боря, а вас привлекает в авангарде что?

Б.Е. – Мне привлекает в авангарде то, что он всегда сомневается в тех общественных достижениях мысли, словах, действиях и живописи, которые были. Сомнение – это очень хорошая вещь в творчестве. Она может быть плоха в каких–то других вещах, а в творчестве это замечательно. Что такое авангард? Французское слово – идущие впереди, гвардия, которая идет впереди. Ничего тут пугаться не нужно. Застойное искусство было не только у нас.

И.К. – То есть им хотелось вырваться из капкана?

Б.Е. – Конечно! "Черный квадрат", скажем, об инерции, которую часто искусство несет, авангард разрушает ее. Есть разрушительный авангард, а есть созидательный.

Радиослушатель Артем – Я попробую назвать нескольких участников этой знаменитой выставки: Владимир Янкилевский, Вера Преображенская, Леонид Рабичев, Эрнст Неизвестный.

И.К. – Артем, вы, конечно, выиграли каталог Валентина Окорокова. Наслаждайтесь, прекрасный художник и человек очаровательный. Робкий очень, да?

Я.Ш. – Не такой уж робкий. О нем сохранились такие рассказы, что он, например, получив гонорар в молодости, он мог махнуть запросто в Сочи отдыхать, а своей жене прислать букет роз оттуда в знак любви и, наверное, того, что скучает. Он был достаточно экспансивный человек. Он увлекался красивыми женщинами, бывало с ним и такое.

И.К. – Кто же из художников не увлекается?

Я.Ш. – Ну да. И он был способен на широкие жесты. Я думаю, что он был элегантным мужчиной.

Б.Е. – Просто это была жизнь не напоказ. Я воспринимаю вот так Окорокова. Я не так много видел его, но это была жизнь в себе. Есть жизнь напоказ, у поэтов, у многих деятелей искусства и так далее, а есть жизнь для творчества, в себе. Пастернак не хотел показывать свою жизнь, но зато он мог очень много сделать для поэзии. Видимо, то же самое было с Окороковым.

В.Ш. – С творчеством, да.

Б.Е. – Именно с творчеством, я, конечно, не имею в виду другую жизнь.

И.К. – А другой жизни у него и не было.

Б.Е. – Ну, может, она была. Вот рассказала Яна про женщин. Конечно, кто бы сейчас не поехал в Сочи? Я бы тоже сейчас поехал.

В.Ш. – В молодости была такая возможность, а уже потом, когда сторожем работал, видимо, не было такой возможности. По ночам работал, занимался живописью.

И.К. – Он в довольно преклонном возрасте ушел из жизни?

В.Ш. – Да, он прожил 83 года.

И.К. – И как–то тихо, но ярко прожил.

В.Ш. – Прожил непростую жизнь. И первую войну он в армии Колчака служил и вторую войну он тоже прошел, репрессии. Он прожил непростую жизнь. И при этом остаться верным искусству.

И.К. – И какому искусству! Не там мрачности, нет раздраженности в этом искусстве, нет неприятия мира.

Б.Е. – Нет сделки с совестью. Потому что официозом кто у нас только не занимался, и как только не жили, и какую только икру с коньяком не ели и не пили. Вот он сторожем работал – это выбор.

В.Ш. – Ему пришлось все свои работы оставить другу – Вере Преображенской. И огромное ей спасибо, она хранила это почти 40 лет. И мечтала мечтами Окорокова, чтобы была выставка. Каким–то чудом это произошло, потому что это не сразу попало к нам фонд. Это принадлежало другим людям, которые пообещали выставку, и выставка все–таки состоялась.

И.К. – Судьба знает, что делает, она тихонечко плетет свой узорчик. У него есть работа, она очень мне нравится, называется строчкой из стихотворения Басе – "Пусть наша жизнь капелька росы и все же". И все же он как–то сохранился. А Бирютин был человек смешной? Была студия у него, и он приютил его, то есть дал подработать у себя.

Я.Ш. – Не такой уж он был смешной. Я бы сказал, для кого–то был страшный человек, потому что его студия охватывала огромное количество молодых художников. И очень многие из тех, кто в последствии стал известным, допустим, Виктор Пивоваров, Эрнст Неизвестный, все прошли через студию Бирютина. Однако молодые яркие дарования очень быстро оставляли его. Потому что он был склонен к подавлению каких–то творческих индивидуальностей и пытался всех подстроить под свою систему. И Валентин Окороков в данном случае сыграл очень важную роль для молодых художников, которые хотели уйти из–под влияния Бирютина. Поскольку сам он был давно сложившийся художник, он на некоторых молодых членов этой студии повлиял своим творчеством. Светлана Некрасова вспоминала, что просто глядя на то как он работает, и слушая его комментарии о своих собственных работах, она понимала принципы подлинного русского авангарда, к которому все стремились, который все хотели понять. Конечно, Окороков не инициировал распад студии Бирютина, но он каким–то образом повлиял на это. Потому что группа художников, в том числе и Некрасова Светлана, и некоторые другие, отделили группу авангардной абстракции и стали заниматься немного другим.

И.К. – То есть он дал им смелость, возможность почувствовать, что они могут сами.

В.Ш. – Да, был примером и был свидетелем и участником первого русского авангарда, был учителем.

И.К. – Он у Родченко учился?

В.Ш. – Таплин, а потом Родченко.

Я.Ш. – Таплин сыграл в его судьбе не только творческую роль. Он ему помог скрыть белогвардейский эпизод жизни. Когда он вернулся в 19–м году в Москву из Сибири, то он, конечно, с такой биографией просто не мог никуда пойти.

И.К. – Просто жить не мог с такой биографией.

Я.Ш. – Таплин посоветовал ему об этом не упоминать, а найти место учителя рисования и продолжить жизнь. Потом он познакомился с Родченко и жизнь как–то возобновилась.

И.К. – Хорошо вы сказали, продолжить жизнь, не суетиться, рисовать, делать по мере сил что можно.

В.Ш. – Так в этом и задача художника. Почему–то последние полстолетия привыкли к тому, что художник – это всегда Сальвадор Дали, что это всегда скандал. Почему? Бывают застенчивые, робкие, живущие призрачной жизнью художники. Не хочу сказать, что Сальвадор Дали замечательный художник, но его Западная школа – все на скандале, которая идет от Маринетти, она в России не всегда имела успех.

И.К. – Ну наши тоже все–таки выступали.

В.Ш. – Я всегда бывал на выставках наших так называемых абстракционистов, с самой первой я их все выставки посетил. Но все–таки это их бульдозером тогда сровняли. Они не вели себя вызывающе, это была не их манера. Они не были продолжателем одной из мне не очень нравящихся традиций футуризма – все на скандале.

И.К. – А вам как кажется, Яна? Вы какой точки зрения придерживаетесь на абстракционистов и футуристов?

Я.Ш. – Я думаю, что наша власть сделала все возможное, чтобы эту тягу к скандалам подавить.

Б.Е. – Я не думаю, что здесь дело во власти. У нас были поэты и писатели, которые просто не могли дня прожить, чтобы выйти на сцену и не поскандалить. А были совсем другие. То есть здесь смысл искусства немножко меняется.

В.Ш. – Окороков не стремился к скандалу, чтобы таким образом показать свое творчество и чтобы стать известным. Вот речь о чем. В скандалы он попадал, также он попал в этот скандал 62–го года.

Б.Е. – Тихий созерцательный свет, который чувствуется в нашей иконописи, он тоже здесь где–то присутствует. Я увидел одну картину, и мне показалось, что там есть это. Это совсем другой свет.

В.Ш. – Это автопортрет, который он даже не назвал автопортретом, а назвал "Авто", чтобы догадались. Там он показал свою творческую жизнь, она горит, но он растворился в этом огне, он там почти не узнаваем.

Б.Е. – Удивительный портрет. Я на него сразу обратил внимание. Отчего такой долгий разговор о принципах развития художественного искусства – разные есть пути. Я не говорю, что этот путь более правильный или истинный, но он заслуживает большого внимания и почтения.

И.К. – Мои несколько любимых работ – "Ипатьевский монастырь", совершенно золотое и маленькая–маленькая светящаяся красная точка.

В.Ш. – Как раз в этой работе он себя показал как замечательный колорист, то есть великолепная цветовая гамма в его картинах, причем разная. Постоянный поиск всегда есть. Вот это очень важно для художника. Поэтому это так подкупает.

И.К. – Но есть несколько любимых цветов, золотистый, красный? Как вам кажется?

Я.Н. – Розовый.

И.К. –А почему вам так кажется?

Я.Н. – Вообще розовый цвет очень трудно сделать таким тонким, не пошлым, ему это удавалось. И он еще большой мастер фактуры. Он с самого начала своего творческого пути ищет какие–то вклейки бумажные, какую–то гофрированную бумагу вклеивает. И даже из опилок он смог сделать Магелланово облако.

И.К. – Его всегда привлекало стремление найти какую–то странность во всем, какую–то последнюю неразличимую точку – атом, космос, Магелланово облако. Его привлекали какие–то тайны.

Я.Н. – Да. Какие–то пространственные прорывы, что–то выступает, углубляется. Какая–то невесомость.

Б.Е. – Это ведь один из аспектов русского космизма. Я только хотел сказать, что русский авангард близок к русскому космизму, Чижевскому, Циолковскому и не только ученым. В этом ест другой подход совсем. Русский космизм – это не русский скандализм. Я про это хотел сказать. Это другое дело.

И.К. – А почувствовать себя какой–то частицей вселенной...

Б.Е. – На лавочке, выпить 100 грамм. Мы не говорим о пьянстве, мы говорим об искушении.

И.К. – Вот, кстати об искушении мы поговорим сразу после новостей.