Что увидел русский писатель в современной российской деревне и о чем задумался?

В.П. – Грустно и смешно. В этих словах все отражение русской жизни, как столичной, так и провинциальной.

И.К. – Столица и провинция не очень друг от друга отличаются.

В.П. – По крайней мере, как показывает мой опыт, в последнее время не очень отличаются.

И.К. – Что происходит в провинции? Каждое лето уезжаешь в деревню, живешь в Тверской области, общаешься с людьми, видишь замечательные города: Ржев, Тверь. Это прекрасные, великие российские города. Какие там сегодня люди?

В.П. – В провинции сейчас, прежде всего, бедность. Это в большей степени касается провинциальных городков, заштатных или районных центров, а деревня, по–моему, существует благополучнее. Понятно, что это за счет того, что у крестьянина есть земля. Он сейчас получил свой надел от колхоза, который, по моим сведениям, примерно равен 10 гектарам. Это огромные земли, значительные даже по российским масштабам, а по европейским это целая Сахара во дворе. Все–таки, если есть руки, ноги и голова, прокормиться там можно с лихвой, что показывает опыт наших приятелей. Приятели у нас есть во многих деревнях, которые окружают нашу деревеньку, ставшую для нас почти родной. Это деревня Устье Тверской губернии Столыпинской волости. Что касается прочей стилистики философии бытия, то она вызывает симпатию. Культурная жизнь там имеет место быть, в библиотеки народ ходит, книжки зачитывает до дыр. Когда проводится вечер в городе Зубцове, дом культуры всегда полон, люди стоят в проходах. Это еще интересно и нужно.

И.К. – Мне нравятся истории, которые происходят в деревне Устье и вокруг нее. Расскажите вашу любимую историю.

В.П. – Русский писатель – это баловень судьбы. Какому–нибудь немецкому или французскому писателю приходится перелопачивать кучу материала, чтобы какой–то грамм литературы извлечь, а у нас под ногами находится литература, ничего не надо придумывать, надо только нагибаться и подбирать. Я расскажу сценку из деревенской жизни, она нисколько не выдумана. Несколько мужиков маялись классическим русским желанием опохмелиться и рассуждали о боге, о справедливости. К ним подходит соседка и говорит: "Мужики, сегодня годовщина, как умер мой Василий, он велел на годовщину его помянуть. Идемте, но есть некая сложность. Он сорокалитровую канистру с бражкой зарыл. Ее надо откопать".

И.К. – Это правда жизни.

В.П. – Они говорят: "Если ты нас дуришь, чтобы вскопать огород, то мы не знаем, что с тобой сделаем". Она отмахивается: "Огород огородом, а примерно здесь зарыта канистра". Мужики вооружаются лопатами, начинают копать и выкапывают огромный котлован, наконец, лопата празднично стучит о железо, они нашли канистру. Но достать ее невозможно, как они ни силились, ничего у них не получается. За трактором далеко бежать. Идут часы, они уже забыли про похмелье, им главное уже решить эту техническую проблему.

И.К. – Надо достать.

В.П. – Они строят что–то похожее на древнеегипетское сооружение с блоками, с канатами. В конце концов, они вынимают канистру. Оказывается, что усопший перед тем, как зарыть канистру, привинтил к ней обрезок рельсы, возможно, чтобы затруднить процесс извлечения. Ответа на этот вопрос нет и быть не может. 40 литров браги – это достаточно много. Двое суток они жили с этой канистрой.

И.К. – Не отходя от места.

В.П. – Смех и грех, потому что это дело закончилось настоящим крепким инфарктом.

И.К. – Столько пить сложно.

В.П. – Это тяжело. Таких приключений у нас очень много происходит.

И.К. – А еще какие бывают?

В.П. – Они все какие–то замешанные на драмах. В худшем случае, на трагедиях. В соседней деревне моряк–балтиец приехал на побывку, он был в немыслимых подводных походах, чуть ли не на Северный полюс плавал. Он выпил лишнего и утонул в пруду, где женщины полощут белье и плавают утки с гусями. Здесь, конечно, мало смешного.

И.К. – Это очень характерно для российской жизни, происходят странные ситуации без объяснений.

В.П. – Это симбиоз Шекспира с водевилем.

И.К. – Почему это происходит?

В.П. – Потому что у нас очень богатая жизнь, очень богатые характеры, они неоднозначные, но бесконечно одаренные и угнетенные добром и злом. Мы духовно очень богатые люди, отсюда богатство нашего способа бытия, даже избыточное богатство.

И.К. – Мы так губим себя.

В.П. – Почему?

И.К. – Инфаркты, тонем, гибнем.

В.П. – Везде инфаркты, везде тонут, гибнут.

И.К. – Есть разный процент.

В.П. – Я статистикой не владею. Мне кажется, что у нас общеевропейский градус горя. По логике вещей мы когда должны были спиться?

И.К. – Давно.

В.П. – Есть пристрастие нашего человека к горячительным напиткам, но мы все никак не сопьемся.

И.К. – В чем крепость нашего человека, его сила?

В.П. – В русском боге.

И.К. – Какая связь между ними?

В.П. – Связи, может быть, нет никакой. Но нигде нет такого феномена, как у нас, что бог пьяных опекает, а детей бережет.

И.К. – Мы очень любим приспосабливать философские и божественные категории к своим потребностям и к своему смыслу существования.

В.П. – Может быть, это не приспособление. Может быть, из характеристики нашего быта вытекает обобщение.

И.К. – Но надо дальше жить.

В.П. – Пока живем, провинция пока живет, хотя там почти поголовная безработица, цены там несколько ниже, чем в Москве и других крупных центрах, но все равно большинство вещей недоступно. То, что называлось халтурой, найти чрезвычайно трудно, потому что рынок рабочей силы огромен. Поэтому, конечно, нелегко живется.

И.К. – Просто тяжело.

В.П. – Мужики с головой и с руками все–таки крутятся, что–то делают, стараются выкрутиться. При наличии воображения можно выкрутиться всегда, даже в самой тяжелой ситуации.

И.К. – Нет ощущения, что энергия русского человека заканчивается, заканчиваются силы что–то желать, придумывать, работать?

В.П. – У меня нет такого ощущения. Я не настроен апокалиптически. Может быть, у меня есть основания на то, чтобы стоять на такой позиции. У меня много знакомых среди мужиков, много приятелей в тверской глубинке. Ничто не намекает на мрачную перспективу. Русский человек никогда особенно не отличался оптимизмом.

И.К. – Он никогда не страдал от этого.

В.П. – По меньшей мере, трезво смотрел на жизнь. Может быть, именно трезво, не излишне печально, не излишне радостно. Другое дело, что можно было ожидать от эпохи первоначального накопления капитала ряда изменений, например, приличного градостроительства в провинции. Как при большевиках были не просыхающие лужи напротив памятника Ленину, так они до сих пор и есть. Покрытие на улицах везде разбито, рытвины – это больше правило, чем исключение, все фасады облезлые, крыши проржавевшие, заборы покосившиеся. Жизнь повернулась кардинально, а лицо городка нисколько не изменилось.

И.К. – Внутренне тоже ничего не поменялось.

В.П. – И, слава богу. Но печально, что внешне ничего не поменялось. Наш город Зубцов стоит на сказочном месте – на слиянии Волги и Вазузы. Если посмотреть с московской горки, вид открывается сказочный. Я представляю себе на этом месте голландский городок, что бы там было! А у нас бедность, неопрятность.

И.К. – Есть ощущение, что наша привычка к бедности становится чертой характера. Это меня удручает, хотя я тоже не склонна к пессимизму.

В.П. – Вне всякого сомнения, у нас нет собственника, потому что русский человек никогда собственностью не владел. А чувство собственничества – это основа современного производства.

И.К. – И понимание, что ты владелец этой собственности. Нет понимания, что ты можешь на что–то повлиять, что–то решить.

В.П. – Я проще смотрю на это. Самые счастливые семьи – это не те, где рассуждают на эту тему, а те, где занимаются делами, которые не имеют никакого отношения к благополучию. Конечно, я говорю о внешнем благополучии. Беды не знают те семьи, где работают по 18 часов в день до седьмого пота по привычке, по генетическому заряду, какие бы цели при этом работник не преследовал, даже самые поганые. В результате все выходит благом.

И.К. – Работа – это всегда благо, потому что есть результат. Если ты что–то преодолеваешь, делаешь, в результате что–то получается.

В.П. – Работа – это психическая норма, прежде всего.

И.К. – Но у нас, к сожалению, есть отклонения от этой нормы.

В.П. – Психически здоровых людей везде не много.

И.К. – А в провинции?

В.П. – В провинции тот же процент, что и в столице.

И.К. – Сильной разницы не может быть?

В.П. – Нет.

И.К. – А в настроениях людей? Вы сказали, что там нет склонности к пессимизму.

В.П. – Работнику не до настроений. Если ты живешь на земле, работаешь на земле, настроением тебе некогда заниматься. Путь работают всего 80 человек из 600, которые существуют в нашем колхозе "Путь Ильича".

И.К. – Он до сих пор так называется?

В.П. – Да. Эти люди и делают человеческую погоду. Им не до настроения. Пахать надо, 10 гектаров – это не шутка. А прочие 580 душ, возможно, своими проблемами занимаются, там подворья, корова есть почти в каждом дворе, овец там почему–то не держат. Свинка или хряк есть в каждом дворе. С этим хозяйством с ума сойдешь.

И.К. – Труд огромный.

В.П. – Там повернуться некогда.

И.К. – Причин для оптимизма много. Я хочу вас процитировать: "Почему Россией испокон веку правят обормоты и палачи? Очень просто: потому что мы сами обормоты высокой пробы".

В.П. – Конечно, все дело в нас.

И.К. – То есть прежде чем исправить человечество, надо задуматься, как себя поправить?

В.П. – Это не я придумал, а задолго до меня.

И.К. – Как чувствует себя великий русский писатель в великой русской провинции? Что его радует, что огорчает, что настораживает, а что, наоборот, расслабляет.

В.П. – Это вы про кого?

И.К. – Про вас.

В.П. – Я просто работящий русский писатель. Я хорошо себя чувствую там. Очень располагает деревня к трудам праведным. В 6 часов тишина, петух еще не проснулся со своими курами, деревня еще спит, сел, пишишь, ничто тебе не мешает. Вторая половина дня тоже не пропадает даром, на земле много интересной работы: что–то можно посадить, что–то окучить, удобрить, можно забор поправить, дел хватает до вечера. А вечером начинается светская жизнь, в нашей округе живет масса интереснейших людей, много художников, скульпторов, только членов союза писателей 3 души, есть бывшие разведчики, иностранцы. Вечером за стаканчиком мы встречаемся.

И.К. – Разговоры о судьбах России. Любите вспоминать разговоры с местными жителями?

В.П. – Я не запоминаю конкретных разговоров, но если какой–нибудь бриллиантик мне попался, я его немедленно записываю, поэтому он у меня вылетает из головы, чтобы ее не загромождать. Все блестящие разговоры у меня записаны.

И.К. – Они сейчас не с вами.

В.П. – Они не со мной.

И.К. – Может быть, какие–то бриллиантики вспомните?

В.П. – Сидят 2 мужика, думают или курят. Если кто–то подойдет и будет им мешать, то один из мужиков может сказать своему товарищу: "Вова, скажи ему каламбур".

И.К. – А еще?

В.П. – Это надо вспоминать. Я сейчас не вспомню.

И.К. – Может быть, скажете каламбур?

В.П. – Я всуе матерных слов не употребляю. Это не полагается русскому интеллигенту.

И.К. – Как бы вы определили, что такое сейчас русская провинция, как бы рассказали об этом?

В.П. – Вы мне предлагаете закончить тем, с чего я начал. Я определил бы это словом "бедность", это то, что бросается в глаза. Конечно, все сложнее и шире. В нашем городке живет один иностранец, это знатнейшая фигура, двухметровый австралиец по имени Дэвид. Он 8 лет назад приехал в Зубцов, купил там завод, 8 лет пытается наладить производство цветных металлов, естественно, безуспешно. Тем не менее, он не уезжает из России, живет, общается с местным населением. Не понятно, почему он не едет в Австралию. Иногда приходит на ум, что здесь ему в жизни встретились такие обстоятельства, которые показались ему чрезвычайно симпатичными, новыми. То, что он увидел в Зубцове, он никогда не увидел бы в своей Австралии или в США, где он долго жил. Поэтому он застрял, может быть, из–за прекрасных лиц русских женщин. В какую бы глушь ты не попал, на фоне ужасных стен и заборов все–таки необыкновенно светится лицо русской женщины. Может быть, это неорганично прозвучит, но оно – главная достопримечательность любого русского городка, а, может быть, и деревни. Во всяком случае, наш Дэвид не может вдоволь навосхищаться красотой русской женщины, это его любимая тема для разговора.

И.К. – В России есть таинственное притяжение, невозможно от него оторваться, но оно и печальное. Почитаем анекдот, почему вы назвали это анекдотами их русской жизни?

В.П. – Это и есть анекдот, только длинный.

И.К. – Это суровая правда жизни.

В.П. – Вот анекдот № 25. Медицинский вытрезвитель в районе Новодевичьего монастыря, палата на десять коек, светает, под потолком горит лампочка матового стекла. То ли водка чище стала, то ли по бедности пить начали ужимистей, то ли пошла мода пьянствовать безвылазно, по углам, но в палате заняты только две койки из десяти: один страдалец лежит возле двери, другого пристроили у окна. Оба давно проснулись; они кашляют, вздыхают и время от времени говорят.

Тот, что у двери:

– Я бы, может быть, и не пил, да одиночество замучило, то есть самая поганая его разновидность – одиночество на двоих. Ну, чужой человек у меня баба! Точно она другой расы или женское в ней так, для отвода глаз. Представь себе: она даже зарплату за меня получает, колесо поменять может, ругается с соседями, как мужик!.. А ведь я воспитан на поэзии Серебряного века, я знаю всего Анненского наизусть!..

Тот, что у окна:

– А я пью, так сказать, на общенациональных основаниях, потому что душа у меня густа. У меня душа до того густая, что без растворителя – ну никак!

– А я пью потому, что у меня такое ощущение, как будто я не дома, а на луне. В другой раз посмотрю на свою бабу: плечищи – во! ручищи – во! и сразу потянет залить глаза.

Тот, что у окна:

– Вообще–то история знает немало примеров, когда вторичные половые признаки вводили людей в обман. Была такая мужеподобная папесса Иоанна, у поэтессы Сафо, по непроверенным данным, был сорок пятый размер обуви... Или вот: в Египте есть такой Карнакский храм, а перед ним – два колосса, которые изображают царственную чету. Она – знаменитая царица Нефертити, он – фараон по имени Эхнатон...

В палату, широко распахнув дверь, вошел милицейский прапорщик и сказал:

– Эй, алкаши, подъем! Забираем вещички – и по домам.

– Да погоди ты! – цыкнул на него тот, что полеживал у двери.

– Ну так вот... Вся загвоздка состоит в том, что у царицы и у фараона одинаковые фигуры: плечи маленькие, талии узкие, а бедра бочонком, как у матрон... Историки с самого Геродота головы ломают: а может быть, это были две женщины, которые морочили древний Египет, или просто Эхнатона символически изобразили, потому что он родил новую религию, которая, впрочем, не привилась...

Тот, что у двери:

– Действительно, сколько на свете тайн! Опять же загадочно, почему у древних египтян были такие причудливые имена?

– Ничего загадочного: Эхнатон означает – угодный солнцу, а Нефертити – прекрасная пришла.

– Стало быть, "нефер" – это прекрасная, а "тити" по–нашему – приходить?

– Совершенно верно, только в пассе–парфе.

Тот, что у двери:

– Стало быть, если моя фамилия Смирнов и я куда–то пришел, то это "Смирновтити" по–древнеегипетски будет?..

– Ну.

– Умора, ей–богу! Сейчас приду домой, жена мне открывает, а я ей прямо с порога: "Смирновтити!" – дескать, "Смирнов пришел!". Она, конечно, подумает, что это уже белая горячка, а я на самом деле по–древнеегипетски говорю!

– Чтобы доставить ей максимум удовольствия, нужно несколько расширить вокабуляр. Сейчас я вам скажу, как по–древнеегипетски будет "дура", "проститутка" и "пошла вон"...

В палату опять заявился милицейский прапорщик и сказал:

– Эй, алкаши! Вы по домам собираетесь или нет?

– Да погоди ты!..