Из цикла "Без глянца": Николай Гоголь. Характер и привычки

И.К. – Мы говорили об Анне Ахматовой без глянца, мы говорили о Лермонтове, Достоевском, Пушкине без глянца. Наступило время Николая Васильевича Гоголя.

П.Ф. – Я бы хотел вас спросить, Ирина: вы, как человек, как вы его представляете?

И.К. – Очень одиноким, печальным человеком. К нему со всеми его странностями, чудачествами, особенностями есть какая–то нежность.

П.Ф. – Это замечательно, что прозвучало это слово – нежность. После того как я проработал весь материал, главное ощущение у меня – это, действительно, был человек удивительно тонкой душевной организации, очень добрый, исключительно ласковый и нежный. Именно нежный. Да, он любил полевые цветы. Современники рассказывают, как с ним невозможно было ехать летом в открытой коляске, потому что он выскакивал каждую минуту, срывал цветочек и начинал про него что–то рассказывать. Он интересовался ботаникой. У него был научный подход к этому: что с этим цветком можно сделать, как он называется по латыни, как он называется в народе и какие с ним легенды связаны. Это очень его интересовало. Вообще само по себе – это очень трогательный момент, любовь к полевым цветам, к саду. Он очень любил сад.

Василий Игнатьевич Любич–Романович вспоминает: "Гоголь любил ботанику. Всегда, когда у него была свободная минута, он отправлялся в лицейский сад и там подолгу беседовал с садовником о предметах его задач: "Ты рассаживай деревья не по ранжиру, как войска в строю, один подле другого, рассчитывая расстояние, а так, как сама природа это делает", – говорил он. Взяв в руку несколько камешков, он бросал их на поляну, добавляя при этом: "Вот тут и сажай деревце, где камень упал".

П.Ф. – Гоголь любил заниматься всяким рукоделием, притом, знаете, самым неожиданным, например, вязать, кроить. Своим сестрам он сам кроил платья, сюртуки по моде подшивал, обшивал и так далее. Наверное, это еще было связано с тем, что он был единственным сыном в семье, где было несколько сестер. Отец умер рано, и он рос в окружении девочек, мамы. Они все его боготворили, все перед ним благоговели, как перед старшим братом, его очень любили и заботились о нем. И он в ответ о них тоже очень заботился. И это теплое чувство, которое шло из семьи, из его окружения передавалось и всем остальным. У него было такое удивительное обаяние, которое всех покоряло. Такая особая мягкость, душевность. Видно, что этот человек был исключительного обаяния и очарования. Все его любили. Он мог совершать самые причудливые поступки и ему все прощали.

И.К. – Кстати, о причудливых поступках…

П.Ф. – Вы знаете, причудливые поступки – это с точки зрения общепринятых норм, с точки зрения светской жизни, с точки зрения норм обихода. Конечно, с этой позиции какие–то вещи выглядели совершенно несуразными. Например, он мог в обществе пренебрегать какой–то компанией и пойти спать. И это многие ставили ему на вид. Пообедать и пойти спать. Или в этой же комнате завалиться на диван с ногами и при дамах. Это я уже утрирую, но, в принципе, почти так. Он мог спрятаться от человека, который к нему приехал. Эта знаменитая коляска, о которой мы читаем у Гоголя – это во многом он сам. Это он писал сам о себе. Он мог сделать вид, что он не знаком со знакомым человеком, – сидеть в одной комнате и не замечать его, как будто он его видит первый раз. Или был сюжет, когда он очередной раз вернулся в Россию из–за границы, приехал в Москву и еще почти два месяца писал своей маме, как будто бы он еще находится за границей. Хотя он уже два месяца был в Москве. С мамой у него были самые прекрасные отношения, он вел с ней душевную переписку, он очень любил маму. Это документально установлено по всем параметрам и по всем фактам. Более того, есть письма, которые он пишет в это же время другим людям, приглашая их в Москву. А вот маме он писал иначе. Что это было? Зачем? Какой у него там свой расчет?

И.К. – Это причудливость характера или желание актерства?

П.Ф. – Он был очень закрытым. Поэтому какие–то вещи мы не можем понять логикой, мы не видим каких–то внутренних связей. Для нас это было скрыто и для окружающих это было скрыто. Это казалось причудливым. Но, как правило, все это было мотивировано внутренней жизнью, которая была совершенно незаметна, и нам она, естественно, только–только в каких–то его письмах или высказываниях проступает.

И.К. – Ходят слухи о нем, что он немного любил привирать.

П.Ф. – Он, конечно, был конспиратором. Но в каком смысле конспиратором? Он трепетно относился к своему дару, к тому высокому предназначению, которое он чувствовал в себе. Потому что это уже никто не может понять, какие проходят силы. Какие эмоциональные и интеллектуальные токи протекают, что он воспринимает, как он воспринимает, что он в этот момент чувствует. Нам неведомо, что это за состояние такого творчества, не просто творчества, а творчества, которое выносит человека на какие–то небывалые высоты. Он очень трепетно к этому относился, формулировал это, как дар божий. Он понимал, что это дар божий. И он это всячески оберегал. И эта его конспиративность была связана именно с этим трепетом перед даром. То есть, он боялся разрушить его, причинить ему какой–то вред, исказить его. Гоголь не допускал к своему рабочему процессу никого. Он очень не любил говорить, над чем он работает, что он сейчас делает, в каком состоянии рукопись. Хотя он не мог жить в полной независимости от мира. Его окружали люди, которые несли некоторую ответственность. Им нужно было знать сроки определенные, когда они могут получить рукопись, чтобы сдать ее в типографию. Но Гоголь этого не понимал. Он был небожитель. И часто у него из–за этого были трения, конфликты со своими близкими друзьями. Все это из–за того, что те просили его работу к какому–то сроку, в такой–то номер. Гоголь очень тщательно отделывал свои произведения. Он по–многу раз писал, переписывал. Он очень не любил всякой суеты. Вот, что рассказывает Щепкин – человек, который обожал Гоголя и считал себя его другом. Однажды он пришел к Гоголю и увидел, что тот в хорошем расположении духа. Этот человек его спрашивает: "В чем дело?". Гоголь отвечает, что он заканчивает работу над очередной главой. Вечером, когда они встретились в гостях у Аксакова, Щепкин не мог удержаться и там же огласил, что вот Николай Васильевич сегодня закончил работу. А тот на него посмотрел и говорит: "Ты что? Откуда ты взял?" Щепкин: "Как же? Ты ведь мне сам с утра сказал". На что Гоголь отвечает, что нет, ты ослушался или придумал что–то сам. Это можно подумать, что это чудачество, но это не чудачество. Потому что он хотя и поставил точку там где–то в какой–то главе, он прекрасно понимал, что ни какой точки он не поставил. Мы теперь знаем это после того, как он три раза сжигал свой второй том "Мертвых душ". Он прекрасно понимал, что точки еще нет.

И.К. – Поэтому это произведение не закончено?

П.Ф. – Поэтому да. Поэтому он не мог это опубликовать.

И.К. – И не хотел?

П.Ф. – Да. Хотя, когда у него было все закончено, он с удовольствием читал. Читал он изумительно, читал так, что все рыдали от смеха. Он был удивительным актером. Его особенностью было то, что он сам не смеялся. Гоголь ведь по началу хотел делать актерскую карьеру. Когда он приехал в Петербург, он попытался поступить в театр, но не смог. Он больше не делал таких попыток, и ему сказали до свидания. Когда человек, который принимал у Гоголя экзамены в театр, узнал, что "Ревизор" Гоголя выходит на сцену, он был очень удивлен. Потому что, по его мнению, там не было никакого таланта. Здесь сказывается индивидуальность Гоголя – он не может играть чужое. А когда свое – он весь расцветает.

И.К. – А чего боялся Гоголь в жизни?

П.Ф. – Боялся он быть не достаточно достойным этого дара – писать. Это был его самый главный страх.

И.К. – Но боялся ведь он и простых вещей: он боялся незнакомых людей, боялся засыпать в темноте. Личная жизнь не складывалась у него? Хотя у него была попытка женится.

П.Ф. – Да, была попытка, но он очень был поглощен собой. Хотя со Смирновой он дружил многие годы, и переписка у него с ней была. Он любил общаться и с другими дамами. Женское общество он не то чтобы любил, но женщины его питали, ему нравился восторг, ласка, нежность.

И.К. – Может быть, это он не находил в мужском обществе.

"Я всегда был в состоянии любить всех вообще, потому что я не был способен к кому–либо питать ненависти. Но любить кого–то особенно, предпочтительно – я мог только из–за интереса: если кто–нибудь доставил мне существенную пользу, и через него обогатилась моя голов; если он толкнул меня на новые наблюдения над ним самим или на его собственной душой или над другими людьми. Словом, если через него как–нибудь раздвинулись мои познания, я уж того человека люблю. Хоть будь он и меньше достоин любви, чем другой, хоть он и меньше меня любит".

П.Ф. – У Розанова, например, есть очень интересное наблюдение. Розанов в своей работе "Тайна Гоголя" обратил внимание на то, что у Гоголя совсем нет молодых красивых женщин в текстах, но есть молодые, красивые мертвые женщины. Мертвая красота его притягивала, завораживала. Что–то наверное, все–таки было у него, какой–то психологический нюанс, который ему ставил барьеры в реальной живой жизни. И поскольку то общество было достаточно нравственное и щепетильное в этом смысле, то он переживал это. Для самого Гоголя те нравственные заповеди, которые сформулированы в Евангелие, были святы, и он их очень старался соблюдать. Но там никаких реальных перверсий реальных не было. Но такие влечения и нюансы, которые были, Розанов очень тонко почувствовал. И такие вещи даром не проходят.

И.К. – Это его, вероятно, сжигало.

П.Ф. – Такие вещи очень осложняют жизнь, тем более таким людям с такой тонкой душой и с таким тонким даром. Он же постоянно скрывает, до конца не говорит, но все время пишет, что он очень грешен. Он не говорит в чем, он это скрывает. Но чувства и ощущения собственной греховности в нем присутствует. И оно, безусловно, связано с какими–то мечтаниями, соблазнами, которые видимо его преследовали.

И.К. – Они преследовали его до конца жизни, не отступали от него. Но он был человек дружбы, у него было много друзей, которые им восхищались и искренне дружили с ним. Он в этом отношении был человеком открытым. Кто были его самые близкие друзья?

П.Ф. – Ему повезло как никому среди русских людей. Его другом был Пушкин. Это была такая дружба. И для него это был такой подарок судьбы, что все остальное меркло. Он очень хорошо относился к Аксаковым, ценил их отношение к себе и заботу их и внимание. К Погодиным хорошо относился, он ценил всех, кто ему помогал.

И.К. – Вы так сказали "кто помогал", это как?

П.Ф. – Ну а что такое дружба? Это действие. На самом деле, дружба – это действие, это какая–то помощь, а не просто красивые слова. Пушкин приходил к нему без записок, запросто, что не было принято в том мире. Как потом рассказывал слуга, что он тут же начинал рыться в бумагах Гоголя и Гоголь ему прощал. Он никого бы не простил и не позволил, чтобы что–то смотрели. А он начинал рыться и читать что–то, что он написал. И вряд ли это было Гоголем незамечено. И, конечно, смерть Пушкина, гибель Пушкина для Гоголя стала чрезвычайным событием, потрясением и колоссальным психологическим срывом.

И.К. – Он же вообще был человеком, который погружался время от времени в темные бездны мрака? У него было отчаяние, депрессия, тоска.

П.Ф. – Тоска началась именно после смерти Пушкина. Он никак не мог этого ожидать и предвидеть. Ну что там – у них было всего десять лет разницы. Это было как Гетте и Шиллер, Пушкин и Гоголь. Это если брать какие–то высокие аналогии.

И.К. – Именно с этого времени у него начались эти депрессивные довольно мучительные состояния?

П.Ф. – Мы не знаем всех деталей, как именно это происходило. Но он по–другому взглянул на жизнь, по–другому увидел жизнь именно после смерти Пушкина. Он пишет друзьям: "Приеду в Москву, приеду в Россию. Россия есть, а Пушкина нет". Он в совершенной растерянности. Как теперь жить вообще – этот вопрос он решал для себя до последнего: "Как жить без Пушкина?"

Николай Васильевич Гоголь, из письма: "Я был болен. Очень болен. Еще более болен внутренне. Болезнь моя выражалась такими страшными припадками, каких со мной никогда еще не было. Но страшнее всего мне показалось то состояние, которое напомнило мне ужасную болезнь мою в Вене. Особливо, когда я почувствовал то подступившее к сердцу волнение, когда всякий образ, пролетавший в мыслях обращало в исполина. Всякое незначительно приятное чувство превращало в такую страшную радость, которую не в силах вынести природа человека. Всякое сумрачное чувство претворяло в печаль: тяжкую и мучительную печаль. И потом следовали обмороки и, наконец, совершенно сомнамбулическое состояние"

П.Ф. – Николай Васильевич, конечно, был большой любитель самолечения и особенно самодиагностики. Он был, конечно, мнительным и болезненным. Это были не выдумки и не на пустом месте разговоры. В то далекое время про него многие вещи преувеличены.

И.К. – Он любил дорогу. Дорога – это, пожалуй, единственное, что он любил больше всего на свете.

П.Ф. – Да, дорога – это было то, что его лечило от всех болезней: желудочных, простудных, депрессии и хандры. Таких свидетельств миллионы. Письма, в которых он пишет: "Дорога меня вылечила. Только в дороге ко мне приходят мысли и сочиняется". Это тоже странно. С чем это связано? Видимо еще ритм какой–то в дороге есть. Это не то, что сейчас – колесное движение было, со всеми кочками и ухабами, с пейзажами, с людьми, которые встречаются. Хотя тоже здесь бывали курьезы. Он же постоянно ездил из страны в страну. Как и сейчас, везде были пограничники и таможенники. Но эта его конспиративность, которая местами доходила до комизма, его спутников доводила порой до раздражения. Он совсем не хотел представлять свой паспорт на границе, охранял себя. Здесь у него уже какие–то были переборы. Но пограничник–то требовал, говорил, что не даст, а Гоголь изображал, что он этот паспорт потерял, что его у него нет, начинал корчить рожи, страшно злиться, ругаться, плеваться. То есть, он просто устраивал комедию. Но делал это на полном серьезе, но в конце концов паспорт доставал откуда–то, чтобы дальше проехать. Это, наверное, было для него каким–то приключением для разнообразия в жизни: такие встряски, встречи, сцены.

И.К. – Он больше всего любил Италию и не хотел возвращаться в Россию при всей его любви к России.

П.Ф. – Да, Италию он любил, особенно любил Рим.

И.К. – А чем его привлекала эта страна?

П.Ф. – С одной стороны, ему нравился климат. Он, в общем, был мерзляком. Поэтому в России ему было холодно в буквальном смысле слова. Он постоянно мерз, кутался. Он же был все–таки с Украины – южный человек. В Риме было какое–то величие, высокий дух, то, что ему было нужно. Там еще было особое небо, он любил смотреть в небо с детства. А в Риме он мог часами смотреть в небо, он куда–то уносился. И видимо эта возможность полета духа его притягивала и привлекала. Он нигде такого состояния единения со всевышним не испытывал, как там, в Риме.

И.К. – Он что–то любил в быту?

П.Ф. – Он был большим любителем покушать.

И.К. – Есть даже рецепты его.

П.Ф. – Известно, что он по–особому готовил макароны. Он был заядлый макаронник, если так можно выразиться. Он полюбил макароны в Италии. И потом, когда приезжал в Россию, то здесь всякий раз давал указания повару. Когда макароны были в какой–то определенной стадии, повар приносил это в комнаты и Гоголь доводил это до ума, до кондиции. Он добавлял нечто особенное: сыр, специи, какие–то добавки. Он в принципе любил сытно покушать. Он любил родную украинскую кухню.

И.К. – Такую насыщенную – галушки, борщ?

П.Ф. – Да, именно это. Опять же современники вспоминают, что когда они с Щепкиным начинали обсуждать украинскую кухню и еду, то все меркло вокруг.

И.К. – А пьющий был человек?

П.Ф. – Нет.

Александр Павлович Толченов вспоминает: "Перед обедом Гоголь выпивал рюмку водки, во время обеда – рюмку хереса, а так как его собеседники никогда не обедали без шампанского, то после обеда – бокал шампанского"

И.К. – А он был сластеной?

П.Ф. – Да, он был сластеной. Любил варенье, всякие пряники, конфеты любил, особенно в детстве. Друзья гимназисты вспоминают, что у него все время карманы были набиты какими–то сладостями, которые он горстями черпал и ел. Руки у него были все время сладкие и липкие, а если липкие, значит и грязные. Это даже вызывало раздражение у его окружения. А что касается еще каких–то бытовых пристрастий – он любил одеться. Он был немного франт, хотя опять же – есть разные отклики. Его одежда иногда вызывала недоумение. И некоторые пишут, что он что ни оденет, все как–то не то. Но он с тщательностью относился к этому вопросу, выбирал ткани. Безумно любил сапоги, чтобы они были крепкие, прочные. Даже рассказывают, что подсмотрели, как он утром оденет сапог и потом смотрит на него, повернет этот сапог и так, и сяк, разглядывая. Есть письма, где он ужасно ругается на немецких сапожников, которые делают быстро, но зато некачественно, а итальянские сапожники – это другое дело. То есть он разбирался, где, что и как. Именно сапоги у него были любовью. А из одежды – жилетки. И эти жилетки тоже были самые разнообразные: из самых разных цветов и тканей, дорогие и дешевые, бархатные и даже атласные. В свое время у Достоевского в записных тетрадях прочитал такую реплику: "Гоголь – золотой фрак"

И.К. – Были ли чудесные, странные истории в его жизни, таинственные?

П.Ф. – Тот мир, который он изобразил, он же его видел. Где он его видел? Как он его видел?

И.К. – Все эти ведьмаки, тучи, волшебники…

П.Ф. – К этому сакральному миру он относится с большим трепетом. Он не то, чтобы его боится, он не фамильярничает с ним, понимает, что нужно быть на дистанции. В свое время, когда Леонтьев заболел, лежал и умирал, хотя сам был медиком, вокруг никого не было. Это случилось за границей, в маленьком городке, и никто там помочь ему не мог. И тут он увидел на стене образ божьей матери, взмолился и дал обет, что если он выживет, то он примет монашество. И в тот же момент он вспомнил, что нужно сделать, чтобы вылечится, и это принял как знак. Дальше весь путь Леонтьева к монастырю и в конечном итоге его достижения – это результат этого обета. Но об этом он неустанно говорил и об этом все знают. Он говорил, что Гоголь только намекает, что что–то было, но напрямую он никогда не скажет. Опять же это трепетное благоговение. Он тонко чувствовал эти иные миры и он понимал, что это не шутки.

И.К. – Такое смиренное отношение к тайне?

П.Ф. – Трепетное отношение.

И.К. – Какой был удивительный человек Николай Васильевич и как странно он умер. Скажем, тайна смерти и тайна всего, что потом произошло после смерти удивительно тоже.

П.Ф. – С одной стороны – тайна смерти, с другой стороны, если так подходить с реальной точки зрения, то, наверное, нет.

И.К. – Он заморил голодом себя?

П.Ф. – Кто кого там заморил – трудно сказать. Его там так лечили. Когда читаешь хронику последних дней Гоголя, то становится его безумно жалко. Какие–то пиявки ему на нос ставили, в горячий хлеб заворачивали, в ванны холодные опускали, что только с ним не делали. Не ел, заморил себя постом. А у него были проблемы с кишечником, он, возможно, и не мог есть. Медицина была на низком уровне тогда еще. Вокруг него постоянно крутился консилиум врачей. Пытались приглашать, конечно, лучших врачей, они следили за ним, пробовали спасти. Но они были совершенно беспомощны. А он, действительно, всю жизнь страдал желудком. И это из всех многочисленных болезней, которые у него были – это была главная проблема, проблема с желудком. Ничего бы не было в этой смерти странного, если бы не его жест со сожжением "Мертвых душ".

И.К. – Он сжег?

П.Ф. – Опять же, говорят, что помутился у него разум, еще что–то такое. Есть свидетельства того, что якобы он на следующий день сказал, что бес его попутал. Он хотел сжечь другие бумаги, а бес ему подсунул книгу. Но этим словам Гоголя я бы не очень стал доверять, потому что уже представляя его тип отношения – это могло быть тоже самое отведение в сторону, конспирация от главной трагедии. А главная трагедия его была в том, что он не видел решенной этой задачи в этом томе и чувствовал, что силы уже на исходе. И это будет колоссальный соблазном – этот несовершенный труд, тогда он его уничтожает. Когда он в предыдущий раз сжигал предыдущую редакцию второго тома, он пишет, что этот труд его очень держал. И как только он его сжег, то почувствовал прилив сил и понял, как тот был несовершенен, понял, что нужно делать. Может быть, это было некое такое суеверие, а, может быть, и последнее средство вырваться из этой смертной болезни, как у него уже было до этого. Тогда же он тоже его сжег в состоянии тяжелой болезни. Он его сжег именно в предсмертном таком состоянии. У него этот опыт где–то сработал, и он думал, что у него опять силы вернутся и он воскреснет, и сможет наконец все это сделать.

Степан Петрович Шевелев вспоминает: "Последние слова, написанные им, были: "Как поступить, чтобы признательно, благодарно вечно помнить в сердце полученный урок?" К чему относились эти слова? Это осталось тайной. Одними из последних слов, сказанных им еще в полном сознании, были слова: "Как сладко умирать"

И.К. – Какой он, ваш Гоголь?

П.Ф. – Очень хороший. Хочется таким словом сказать. Очень искренний. Для меня Гоголь – это очень светлая фигура в нашей литературе, в нашем обществе, в нашей истории. Для меня она не темная, не унылая, не нервная, непонятая ни современниками, ни последующими читателями и исследователями, и мной, наверное, тоже.

И.К. – Как чужую жизнь понять?

П.Ф. – Можно, наверное, к ней прикоснуться немного, почувствовать, полюбить и поразмышлять…

И.К. – И поразмышлять, на самом деле, о своей жизни. Гоголь – пример великого человека.