Собиратели древностей Востока и Запада

И.К. – Наша программа называется параллели. Как одни и те же чувства, ощущения, понятия воспринимаются на Западе и на Востоке.

Л.Б. – И сегодняшняя наша тема – страсть коллекционера.

И.К. – Да, но прежде: если душа черства, а сердце загрубело, то ни в одном деле не добьешься удачи – так говорят на Западе. А на Востоке говорят: если сердце покойно, а дух уравновешен – счастье придет к тебе само.

Л.Б. – Вот в этом главный смысл Востока – сердце покойно, дух уравновешен. Тогда все истины открываются сами по себе.

И.К. – Мы сейчас поговорим о том, какое значение имеют вещи в жизни людей. И как антикварные вещи превращаются… Во что они превращаются?

Л.Б. – В предмет созерцания. Когда в Китае возникает страсть к коллекционированию старинных вещей? В третьем–четвертом веках нашей эры, не раньше.

И.К. – А почему не раньше?

Л.Б. – А потому что в Китае гуманитарная классическая культура. Там издревле существовал культ идей, там всегда ценили идеи. Во многом, конечно, здесь сказываются влияния Конфуция. А в начале средних веков начинают ценить вещи, начинают оценивать красоту вещей и, естественно, собирать эти вещи. Для того, чтобы понять китайское коллекционирование этой эпохи, нужно представить себе усадьбу южного аристократа. Китайцев в начале двадцатого века степняки изгоняют с севера на юг. И там заново расцветает китайская культура. Юг отличает от севера изумительной красоты горы. На севере нет даже подобия таких гор. Вот на фоне этих гор расположен целый архитектурный ансамбль аристократических усадьб. Здесь есть и беседки, и павильончики, и ручейки, и озера – все, что угодно. По размерам эти усадьбы были огромными. И вот удалившись от службы, праздный аристократ в своем кабинете любовался старинными вещами. Так начиналось китайское коллекционирование. Узор мироздания – это вообще синоним китайской культуры. Я думаю, что в Японии также возникало стремление собирать старинные вещи?

В.М. – В Японии первые случаи сознательного коллекционирования относятся не столько к собирательству старинных вещей, сколько к вещам просто необычным, по форме, по окраске. Было очень важно соотношение этой вещи с другими вещами этой коллекции. Как называют это соотношение японцы – некий гармоничный ансамбль. Это когда вещи составляют единое целое. Что касается времени, то этот фактор в раннем средневековье по видимому не играл еще в японском сознании большой роли. Потому что время было по большей части циклическим. А потом в средневековом буддизме вообще пришла идей о неком иллюзорном времени, или о времени таком, как квантовом, мгновенным. То есть, в нем ни какой протяженности не существует. То есть, это мгновение вмещает в себя всю жизнь. А нам это только кажется, что есть какое–то прошлое или гипотетическое будущее. А потом позже появилось представление об этом векторе историческом, однонаправленном течении времени. Тогда уже и начинается собирание старинных вещей. Точнее не собирание, а японцы начинают ценить отпечаток времени, то, что называется понятием саби в классической эстетике. Когда вещь старинная ценится не просто потому, что она старинная…

И.К. – Потому что в ней есть какой–то отпечаток времени.

В.М. – То есть, время становится эстетическим фактором в предмете.

И.К. – А интересно, что об этом думает Саша Харитонова?

Л.Б. – Чем отличаются русские коллекционеры? Какие у них особенные свойства?

А.Х. – Как ни странно, особенные свойства русских коллекционеров – они были впереди времени. И отличительная особенность русского коллекционера – это его культуртрегерская функция.

И.К. – То есть, он немного опережает время?

А.Х. – Да. И так было в восемнадцатом веке, когда это были частные коллекции князей или людей приближенных к царскому двору. И частное коллекционирование стало важным поворотным моментом в истории русской культуры на рубеже девятнадцатого–двадцатого века.

И.К. – Перед мной очень интересный отчет и интересные цены. Например, вот сколько стоит Серов "Девушка, освещенная солнцем" – триста рублей, "Бабы в телеге" – двести рублей, "Прудик" – семьдесят пять рублей.

Л.Б. – Это не постижимо.

И.К. – Но это были те деньги. Например, рабочий за год тогда получал триста–четыреста рублей на ткацкой фабрике. А дом трехэтажный, со всеми квартирами – десять–пятнадцать квартир – стоил до ста тысяч рублей. Вот такая параллель. Айвазовский возмущался и говорил, что нельзя повышать цены, потому что, как только мы будем думать про деньги, мы перестанем думать об искусстве. "И не нужно нам слишком заносится," – говорил художник. Но, тем не менее, почему–то считалось в начале века, что русские художники все равно очень дорого стоят, дороже, чем художники в Европе.

В.М. – Кстати, цены – это очень интересная вещь. Одного великого мастера недоброжелатели обвинили в том, что он искусственно завышал цены на совсем того не стоящие какие–то чайные чашки, делая из них какие–то немыслимые сокровища. Его подозревали в спекуляции, в желании нажиться и так далее.

Л.Б. – А на самом деле?

В.М. – Он думал о другом. Он был гениальным инсталлятором. Он говорил, что да, он использует свой авторитет для того, чтобы развернуть восхищенные взгляды тех, у кого деньги были, на вот эти простые объекты. Которые, если внимательно посмотреть, полны удивительной красоты в духе ваби. Это некое ощущение соединения мгновенности и вечности, всего в малом, простоты в сложном и так далее. И он, действительно, изменил цены, но не с целью нажиться.

И.К. – А с целью, наоборот, понять, что это очень дорого.

В.М. – Это обратный маркетинг. А сейчас, наоборот, искусство делается инструментом наживы. А здесь – экономика работает на культуру и искусство.

И.К. – Согласитесь, причудливые эти японцы. Но китайцы еще более причудливые. Они, создавая вещи, не отходили от творческой силы природы. А пользуясь вещами, они не теряли душевного покоя.

Л.Б. – Да, это чисто китайское отношение к вещам. Но мне кажется, что пора задать вопрос радиослушателям.

И.К. – Да. В антикварных магазинах Японии можно увидеть все, что угодно душе, кроме одного предмета. Что это за предмет?

Л.Б. – Мой вопрос проще. Какие вам удавалось встречать в жизни самые причудливые коллекции?

На связи радиослушатель Сергей.

Радиослушатель Сергей – У меня есть такое предположение, что в антикварных магазинах нельзя встретить кукол.

И.К. – Нет, но близко. Совсем другое, но близко.

Л.Б. – Предмет этот гладкий, полированный.

И.К. – Мы встречаемся с ним каждый день.

И.К. – Я недавно читала книгу "Продавец картин", где автор описывает, как он начинал собирать картины. Ему очень хотелось купить картину Моне. Он пришел к вдове и она говорит, что вам целиком вся картина не по карману, а вот этот кусочек можно отрезать. А он, что как отрезать? Вдова отвечает, что они уже несколько таких кусочков отрезали. И когда он это рассказал другому товарищу, тот ему ответил, что я же вам говорил, что берегитесь семьи.

Л.Б. – В Китае тоже очень любили коллекционировать живопись, начиная с самого раннего средневековья. И что интересно – китайские свитки никогда не висели на стенах. Они хранились в футлярах, а для того, чтобы полюбоваться ими, их доставали, развертывали, созерцали и потом снова прятали в футляр. Это для того, чтобы не привыкал глаз. Для того чтобы сохранить ощущение свежести.

В.М. – И, наверное, это происходило в каких–то особых случаях: во время праздников, визита гостей, что–то необыкновенное должно было произойти.

Л.Б. – Конечно. Или в минуту уединенного восторга, когда хотелось видеть того или иного художника.

Радиослушатель Надежда – Вы уже подсказали, что это за предмет – нельзя увидеть зеркала.

И.К. – Да, потому что там могла отразиться душа человека или другой образ, или другая жизнь, которая так или иначе может коснуться вашей жизни. Поэтому японцы считают, что нужно смотреться в свои зеркала.

В.М. – Ну это объяснение можно лишь предположить. Потому что мне в данном случае не хватает некоторых этнографических и историко–культурных знаний, чтобы это утверждать. Можно предположить вот что: старинные фамильные зеркала являются частью каких–то японских представлений о том, что человек, который смотрится в зеркало, оставляет там часть своей души. Более того, когда появилось отражение человека в чаше с водой, которую он пил, – этот напиток становится особым, в него передается какая–то энергоинформационная сущность человека, который ее пьет. И есть такие легенды о том, что, если вам почудилось лицо человека в чаше которую вы пьете, значит, дух этого человека каким–то образом вспоминает о вас и присутствует здесь рядом с вами.

И.К. – Или намекает на что–то.

В.М. – Да, а зеркало – это предмет, который призван своей самой природой отражать человеческое лицо – это прежде всего, помимо всего остального. И в старину, не только у японцев, зеркало имело всегда сакральные функции. А у японцев – это одна из трех священных регалий, переданных богиней солнца своим потомкам, когда они спускались на землю, наряду с мечом и яшмовыми подвесками. Поэтому этот предмет окружен таким некоторым табу. Особенно, если оно передается из поколения в поколение и является фамильным.

И.К. – Китайцы говорят, что мудрый тешится вещами, он любит вещи, потому что свободен от них.

Л.Б. – Да, это совершенно точно сказано. Именно свобода от вещей позволяет постигать сущность. У каждого китайского коллекционера не было этой неукротимой страсти, которой владеют подчас западные коллекционеры. Он был свободен от вещей. И он был их истинным обладателем.

И.К. – И мог любоваться ими.

Л.Б. – Конечно.

И.К. – А правда, что китайцы говорят и вообще на востоке говорят, что вещь – это вестник какого–то иного мира, иной энергии. И прикасаясь к старинным вещам, мы еще не знаем какие превращения с нами могут произойти.

Л.Б. – Да сама материя, вещь, никогда не интересовало китайцев. Их интересовало то, что в них заключено – дух, выражения дао. Вот чем была ценна вещь, чем она привлекала людей.

В.М. – Если мы начнем увлекаться вещами без определенного принципа, мы в них утонем. Нас окружает огромное количество вещей.

И.К. – Мы потеряем себя.

В.М. – Да. Не понятно будет назначение этой вещи. В традиционной японской культуре вещь строга функциональна. И если вещь не вписывается в жизнь человека, она не приносит ему что–то важное, она ему как бы на самом деле не принадлежит. У нас в культуре есть такая часть, которая об этом напоминает. Вот икона – это тоже в некотором роде вещь. Но вы знаете легенды о том, как иконы сами порой избирают место своего пребывания…

Л.Б. – И своих хозяев.

В.М. – А почему? А потому, что где–то эта икона оказалась не у дел, она не вписалась в ту духовную ситуацию, в атмосферу, где она должна быть этим окном в мир бога. И есть случаи, когда икона, действительно, находит свой дом, потому что это то место, где она живет и работает. И есть даже легенды, которые зафиксированы очень многими людьми. Есть такое явление, как самообновление иконы. Когда икона, которая из–за долгого времени потемнела, обновляется. Абстрагируясь от того, что лежит в физической основе этого явления, я хочу сказать, что в этой функциональности икона продолжает работать, она продолжает доказывать тем самым, что она светла, наполнена смыслом, она открыта людям, она не закрывается от них слоями этой самой копоти, она разговаривает с ними по–прежнему. Или вот чайные чашки у японского мастера – если они не работают с этим чайником, то они бессмысленны. Они лежат в своем ларце, как в гробу. Когда же она в руках у великого мастера, то порой даже не очень такая эффектная чайная чашка может стать звездой, может войти в историю. Уже будут писать на ее ларце, что она была в руках у такого–то великого мастера. И это будет очень резко поднимать ее цену на антикварных аукционах.

И.К. – Получается у вещей какая–то самостоятельная жизнь. А у западных коллекционеров другие взгляды на вещи?

Л.Б. – А у русских какие взгляды?

А.Х. – У западных коллекционеров и у русских есть какие–то объединяющие черты. Я бы сказала, что русские коллекционеры в какой–то степени близки к коллекционерам китайским. Это такое же стремление создать национальную коллекцию. И механизмы рынка художественных произведений русских и китайских схожи. То есть, с одной стороны, это большая редкость этих произведений. С другой стороны, это их преувеличенная цена.

Л.Б. – А вот среди современных коллекционеров какие попадаются человеческие типы – оригиналы, чудаки? Какие они?

А.Х. – О коллекционере очень много может сказать его коллекция. Сейчас в России создается такая тенденция – создание публичных коллекций.

И.К. – Это было и раньше, в начале века.

Л.Б. – В начале века это было, да.

А.Х. – В этом смысле такие коллекционеры выполняют сейчас очень важную функцию. И в какой–то степени они даже помогают нашим государственным организациям таким, как музеи. Они зачастую выполняют их роль.

Л.Б. – А это люди одержимые?

А.Х. – Да, это абсолютно одержимые люди, по–своему сумасшедшие. Точно также как Сергей Щукин привыкал к произведениям, которые для него были иногда слишком новыми, слишком экспериментальными. Он не мог среди них жить. Его постоянно одолевали сомнения о том, стоит ли оставить эту работу, стоит ли с ними расстаться. Но постепенно он к ним привык, и они стали жемчужиной его коллекции.

Л.Б. – И стали частью его жизни.