Загадки в судьбе Михаила Булгакова

И.К. – Вечер – самое время поговорить о странностях судьбы. Какие удивительные люди рядом с вами! Мы недавно считали: за последние несколько лет – Пришвин, Распутин, Алексей Толстой, Александр Грин, Михаил Булгаков. Вы что–нибудь про судьбу поняли, общаясь с ними?

А.В. – Я понял, что есть люди, судьбой владеющие и есть люди, судьбой владеемые, т.е., те, кто управляет своей судьбой и те, кто, наоборот, от нее очень сильно зависит. Если говорить о Булгакове, то, конечно, это был человек, судьбой владеемый, судьба его вела. При всем при том, что у него была очень сильная воля, сильный характер, это была поразительно сильная личность. Тем не менее, судьба оказалась еще сильнее, и в этом, несомненно, был какой–то замысел, это было для чего–то нужно. А нужно было для того, чтобы он написал те книги, которые он написал.

И.К. – Но каждый раз это была трагедия.

А.В. – Это была в чистом виде трагедия. А что такое трагедия? Это жанр, который пришел к нам из античных времен, это столкновение героев с судьбой, в котором герой терпит поражение, но зритель испытывает катарсис. Нечто подобное можно сказать про Булгакова. Действительно, его жизнь – поединок с судьбой, где по–человечески он проиграл, но по–писательски, несомненно, выиграл. В главном выигрыше остались мы – его читатели.

И.К. – Но хотелось ли ему этого выигрыша?

А.В. – Думаю, что нет. Не случайно, когда современники пытались его утешить и говорили: "Ничего, после вашей смерти все напечатают!", он приходил в ярость. Я думаю, он нимало не обманывался насчет степени своего дарования, он нимало не удивился бы той славе, которая обрушилась на него через 20–30 лет после его смерти.

И.К. – Он, наверное, считал, что так и должно быть.

А.В. – Если бы его спросили, готов ли он отдать свою, довольно скудную земную жизнь в обмен на это литературное бессмертие, думаю, что он ответил бы отрицательно.

И.К. – Он слишком любил жизнь, был привязан к ней, искал наслаждений в ней?

А.В. – Наслаждений – ни наслаждений, но он хотел жить нормально, цивилизованно, в соответствии со своими дарованиями. Он хотел ездить за границу, хотел видеть мир, он хотел не приносить ничего в жертву. В этом смысле, житейская стесненность – это был один из факторов его судьбы.

И.К. – Фактор, который его добивал; он ведь не смог приспособиться к обстоятельствам, его задавили.

А.В. – Я так скажу: Булгаков был человеком, нацеленным на прижизненный успех. Тем более, что этот успех он пережил во второй половине 20–х годов, причем, это был успех не Булгакова–прозаика, а Булгакова–драматурга. Три его пьесы шли в Московских театрах с огромным успехом, и, несмотря на то, что его действительно "долбила" РАППовская критика, и он честно писал Сталину, что из 300 рецензий 299 были отрицательными, тем не менее, успех был, пьесы шли, были деньги, была слава. В один черный день все это оборвалось, и вся его дальнейшая жизнь после разгрома 1929 года была попыткой вернуть этот успех, вновь его пережить. Этим успехом он был действительно отравлен, как в молодости он был отравлен наркотиками, так и в зрелые годы он был отравлен этим успехом и желанием успех повторить.

И.К. – Успех был его наркотик.

А.В. – Особенно театральный успех. В "Театральном романе" хорошо чувствуется, что театральная слава на самом деле намного слаще, чем слава литературная, писательская. Она более наглядная, более ощутимая. Булгаков это пережил, несомненно. Он хотел к этому вернуться, и в 1936 году это чуть–чуть не произошло. Он был в шаге от этого успеха. Пошла его пьеса "Мольер", должны были пойти еще две пьесы, но из–за того, что "Мольер" подвергся разгрому в газете "Правда", то две другие пьесы слетели. Для Булгакова 1936 год стал эхом 1929 года: такое же страшное поражение. Его последняя попытка получить прижизненный успех уже была в 1939 году, когда он написал "Батум" – пьесу, которую он писал не потому, что хотел приспособиться или угодить Сталину, думаю, им двигали совершенно другие мотивы. Это, скорее, была психология игрока: повезет – не повезет. Он на эту пьесу поставил все, что у него было. Не повезло. Сталину это не понравилось, и это последнее падение Булгакова добило. Знаменитая история, как они поехали с Еленой Сергеевной в Батум для того, чтобы собирать материалы, когда вошла женщина с телеграммой бухгалтера, он все понял, и фактически после этого начала развиваться смертельная болезнь. За полгода он сгорел и ушел. Но написал свои главные книги. Рамки его судьбы довольно печальны, но в этих рамках действительно умещаются великие книги. Ими восхищается весь мир: "Белая гвардия", "Театральный роман", "Собачье сердце" и, конечно, "Мастер и Маргарита", который, видимо, не был бы создан, не будь у Булгакова другой какой–то жизни. Не будь он поставлен в такие условия, когда, с одной стороны, материально он обеспечен, в 30–е годы он хорошо живет, жена не работает, есть домработница, но отсутствие свободы, особенно духовной (свобода духовная внутренняя у него была), свободы передвижения. Не было открытости, и он чувствовал себя, будто он заживо погребен. Пьесы не идут, за исключением "Дней Турбиных", ни одна строчка там не напечатана после 1926–1927 годов. В дневниках Фаины Раневской существует потрясающее воспоминание. Ей это рассказывала Елена Сергеевна, такие вещи нельзя придумать. Вообще, когда работаешь с мемуарами, все проверяешь себя – врут или не врут. Вот тут понимаешь, что не врут. Булгаков просыпался по ночам, будил ее и спрашивал: "Леночка, почему меня не печатают? Ведь я талантливый". И плакал. Действительно, эта степень отчаяния, которую он испытывал: он талантливый, но его не хотят признавать сейчас, а только утешают, что признают когда–то потом, это, конечно, выводило его из себя.

И.К. – Это была депрессия?

А.В. – Отсюда были депрессии, он боялся выходить из дома, боялся ехать за границу один, а только с женой. Это была та психологическая атмосфера, своеобразная атмосфера, в которой и вырос роман "Мастер и Маргарита". В иной атмосфере этот роман не смог бы существовать.

И.К. – Как удивительно закручено.

А.В. – Здесь хорошо виден какой–то замысел. Как будто над Булгаковым кто–то стоит и этот кто–то организует события его жизни таким образом, чтобы он написал эту книгу.

И.К. – И, как только он начинает выбиваться из этого замысла, его убивают.

А.В. – Совершенно справедливо. С другой стороны, сложись у него успех в 1036 году, он, может быть, и не стал бы писать "Мастера и Маргариту". А зачем? В 1927–1928 годах, когда у него хорошо пошли театральные дела, он фактически ушел из прозы. Писал пьесы и забыл про художественную прозаическую литературу. То же самое могло бы случиться в 1936–м, но эта неудача косвенным образом его подхлестнула и заставила написать эти два шедевра: "Театральный роман" и "Мастер и Маргарита". Но это к вопросу о том, какой ценой оплачиваются те шедевры. Ценой судьбы.

И.К. – Есть несколько книг из серии "Жизнь замечательных людей" Алексея Варламова, которые мы с удовольствием разыграем, если радиослушатели ответят на ваши вопросы.

А.В. – Давайте мы попросим уважаемых радиослушателей назвать те три пьесы Булгакова, которые увидели свет рампы при его жизни, которые шли во второй половине 20–х годов.

И.К. – Меня всегда интересовала судьба Михаила Афанасьевича Булгакова. Думаю, были ситуации необъяснимые, непонятные, но которые нельзя никак понять.

А.В. – Скажем, ситуация с морфием. Известно, что Булгаков в молодости был наркоманом. Это несчастье произошло с ним летом 1917 года, причем здесь никакой мистики не было. Ситуация, скорее напоминающая роман Тургенева "Отцы и дети", с ним, как с Базаровым произошло. Булгаков отправился делать операцию больному ребенку, в результате заразился и для того, чтобы снять боль и страшный зуд, стал принимать морфий, после чего постепенно в это дело втянулся. Мотив вхождения был благородный. Это было не такое эстетство людей Серебряного века, как у Брюсова, а нечто более медицинско–приемлемое. Этот недуг владел им целый год, причем целый год он был в ужасном состоянии, не мог без наркотика жить, заставлял свою первую жену, Татьяну Николаевну, постоянно этот наркотик искать. Если она приходила без него, он грозился, что ее убьет из револьвера, швырял в нее керосиновую лампу. Это был какой–то ужас. Видимо, в этом состоянии вернуться назад в нормальную жизнь человеку невозможно. Тем не менее, через год он вернулся. Конечно, этот опыт тоже был для чего–то очень важен.

И.К. – Что было необъяснимого?

А.В. – Необъяснимо то, как он сумел вернуться. Если вдаваться в детали, там была такая история. У Булгакова был отчим, Иван Павлович Воскресенский, который был врачом. И он, зная о беде своего молодого коллеги, предложил выход, видимо, не самый эффективный с медицинской точки зрения. Вместо морфия Булгакову стали вкалывать простую дистиллированную воду. Обычно такие вещи с наркоманами, тем более, через год не проходят. Булгаков, видимо, понимал, что это обман, но у него была настолько сильная воля, что он чувствовал: это единственный способ излечиться от болезни, не попасть в больницу, чего он очень боялся, и выйти. И он вышел. Это действительно по–своему необъяснимо.

И.К. – Но какая сила воображения! То есть, воображение было настолько сильным фактом в его биографии, настолько сильным чувством, что оно помогало ему выходить из тех или иных ситуаций и примириться с ними.

А.В. – Насколько судьба управляла его жизнью, настолько он управлял своим воображением и своим талантом. Хотя тоже тайна, интересная вещь: Булгаков – человек необыкновенно расчетливый. У него жизненная психология, философия поведения человека, который прекрасно отдает себе отчет в поступках, он очень рациональный.

И.К. – Все–таки он врач.

А.В. – И врач, и игрок в "Винт", и вообще, очень хороший психолог, сильная личность. Но, тем не менее, если посмотреть те произведения, которые он пишет, то они поражают некоторой своей нерасчетливостью. Например, в 1928 году Булгаков пишет пьесу "Бег", имена она погубила те три пьесы, которые в театрах уже шли, потому что не понравилась Сталину.

И.К. – И он же понимал, что она не понравилась.

А.В. – В общем, мог это понимать. Скажем, Алексей Толстой, который интеллектом вряд ли Булгакова сильно превосходил, по таланту они, допустим, примерно одинаковы, оказавшись в похожей ситуации в 1928–1929 году, когда все его подталкивали писать третью часть трилогии "Хождение по мукам", понял, этого делать сейчас нельзя. Не пойдет сейчас вещь про революцию. И он ушел в "Петра". Булгаков взял и написал "Бег", которые его и погубил. Как будто это был некий вызов, причем, он же не был готов идти на баррикады, стать резидентом, оппозиционером, вовсе не был борцом с коммунистическим режимом. За внутреннюю свободу, может быть, он и выступал, но не как политик, по крайней мере, а как независимый человек. Здесь он не мог управлять теми замыслами, которые приходили в его голову. Они им владели, были сильнее его. Я придумал такую метафору, жизнь Булгакова – это как закалялась, но только не сталь, а какое–то другое вещество. Его бросало от отчаяния к надежде, от удачи к неудаче, какой–то особый состав образовывался и в этом составе как бы выкристаллизовывались самые удивительные его произведения.

Радиослушатель А. – Я попробую ответить. Это "Зойкина квартира", "Багровый остров" и "Дни Турбиных".

А.В. – Прекрасно.

И.К. – Вы победили и одна из книг Алексей Варламова ваша.

Радиослушатель П. – Я только хочу добавить. Еще пьеса "Кабала святош" и жизни Мольера.

А.В. – Да, но мы имели в виду 20–е годы, а эта пьеса как раз шла уже в 30–е. но если бы вы ответили, в каких театрах шли те три пьесы…

Радиослушатель П. – Попытаюсь. Возможно, в театре Вахтангова и во МХАТе.

А.В. – А "Багровый остров"?

Радиослушатель П. – Возможно, в театре Мейерхольда.

А.В. – Нет, но близко, у Таирова, в камерном театре. А с Мейерхольдом как раз у Булгакова отношения не сложились, хотя Мейерхольд хотел поставить какую–нибудь его пьесу, но не вышло. Они были очень разные. Но, кстати, когда пошла пьеса "Дни Турбиных" во МХАТе, то Мейерхольд говорил: "Жалко, что не я ее поставил. Я бы ее поставил так, как надо, чтобы до конца этих гадов белогвардейских разоблачить". Все–таки у Станиславского получилась, вольно или невольно, некоторая героизация белого движения, а Мейерхольд как раз хотел пьесу поставить, как он считал, правильно. Он еще приложит руку к разгрому Булгакова в 1936 году, поэтому Булгаков к нему относился очень негативно. Хотя, как мы знаем, трагическая гибель Мейерхольда в 1939 году, видимо, искупает все эти сложности предыдущих лет.

И.К. – Как все непросто и как невозможно найти ответ на вопрос: кто прав, кто виноват? Да никто не прав и не виноват, жизнь распоряжается. Но любовь Булгакова тоже необъяснимая для вас история?

А.В. – С любовью Булгакова так. У него было три жены, причем, первая его жена, Татьяна Николаевна, говорила, что он вольно или невольно воспользовался советом Алексея Толстого, который говорил, что "жен, батенька, надо менять, настоящий писатель должен жениться не менее трех раз". Сам Алексей Николаевич, как мы знаем, был женат четырежды, а Булгаков три раза. На первой жене он женился очень рано, когда был студентом, а познакомились и того раньше, в гимназические времена. Судя по всему, это была удивительная женщина, прекрасная жена врача. Она действительно спасла его от наркомании, сначала морфий ему добывала, потом помогала ему во время лечения. Она все время была рядом с ним в самые тяжелые и драматические периоды его жизни, прежде, чем начался литературный путь Булгакова уже в Москве, он же и в Киеве жил, и во Владикавказе. В Москву он очень сложно въезжал. Сложности, какие он испытал, когда въезжал в Москву в начале 20–х годов, наверно, мало кто испытал. Она все время была рядом с ним, а когда к нему пришел первый успех, он с ней расстался. Позднее она и многие его друзья подозревали, у Катаева это есть в "Алмазном венце" и у Слезкина (Булгаковский друг той поры) в дневниках, что Булгаков выбрал женщину, которая больше соответствовала его статусу, которая была более светская, более блестящая, более интересная. Ее первый муж был известный журналист Василевский, она прошла через опыт эмиграции, была в Константинополе, в Париже. Те впечатления, которые у нее были, легли в основу пьесы "Бег". Фактически "Бег" написан по ее рассказам, ее можно считать соавтором и прообразом Серафима. В 90–е годы был опубликован арестованный ОГПУ дневник Булгакова, он показывает, что в основе действий Булгакова был вовсе никакой не расчет. Просто он очень сильно, плотски влюбился в эту женщину. Он был страстный, интересный мужчина и его любовь к Любови Евгеньевне Белозерской была очень сильным эротическим чувством. Их совместная жизнь продолжалась порядка семи–восьми лет, и это была эпоха наиболее счастливая с точки зрения литературной карьеры Булгакова. Благополучной эту эпоху трудно назвать, потому что его постоянно клевали со всех сторон, но, тем не менее, собака лает – караван идет. Он был на коне, и у нее была такая психология, что она жена удачливого человека. А Елена Сергеевна вошла в его жизнь, когда полоса везения кончилась. Видимо, с Любовью Евгеньевной начались какие–то трения, об этом говорят черновые варианты пьесы "Блаженство". Видимо, она внутренне не была готова быть женой неудачника. А Елена Сергеевна была готова быть женой неудачника, потому что не считала его неудачником, видимо, глубже и тоньше его понимала. Она, несомненно, была женщина невероятного ума. Ее иногда называют ведьмой, насчет этого я не очень уверен, но она была по–женски очень умна, проницательна, тонка и неэгоистична. Ее высший женский эгоизм заключается в том, чтобы угадывать сокровенные желания своего мужа и тем самым добиваться какой–то гармонии в семейных отношениях. Ее сейчас часто упрекают за то, что именно она лишила Булгакова ореола оппозиционного писателя, каким он все–таки был в 20–е годы. Именно благодаря ей, он написал пьесу "Батум". В этих аргументах есть свои резоны. Действительно, она его, может быть, даже больше склоняла написать "Батум", чем "Мастера и Маргариту", потому что она как раз принадлежала к числу тех людей, которые понимали, что им хочется сейчас получить чего–то от судьбы. Она пыталась ему этот успех организовать и обеспечить. Что–то получилось, что–то нет. Существуют, на мой взгляд, сумасшедшие версии, что она была агентом НКВД. Я в своей книге разбираю этот сюжет и высказываю свою точку зрения. Думаю, что нет. Ладно бы эта версия высказывалась желтой прессой, но ее высказывают серьезные булгаковеды, например, Мариэтта Омаровна Чудакова, что не очень мне понятно. Если у вас нет серьезных оснований, то как вообще можно такими версиями бросаться? Во всяком случае, этот сюжет приходится рассматривать. Можно упрекать ее за то, что она рассорила Булгакова с Пречистенским кругом, а Пречистенский круг – это как раз круг людей, оппозиционно настроенных по отношению к власти, насколько это тогда было возможно. Она это желала сознательно. Существует фраза, которую записал Лакшин, фраза, которую нельзя придумать, она говорила так: "Они хотели сделать из него распятого Христа. Я была готова выцарапать им за это глаза". Она действительно видела в этих оппозиционерах даже большую опасность для своего Мишеньки, чем во всякой РАППовской критике. Она была его ангелом–хранителем или демоном–хранителем, ее задача была его сберечь, как можно лучше устроить его земную жизнь. А уж что будет с его репутацией – это не входило в ее компетенцию. Я думаю, в каком–то смысле она была идеальная жена для Булгакова, и она скрасила, утешила последние, самые драматические, зыбкие годы его жизни. Вытерпела, потому что он тяжело умирал, она до конца была с ним, и он все это понимал. Ее упрекают за то, что после его смерти она стала любовницей Фадеева, но я думаю, что какие–то упреки совершенно бессмысленны.

И.К. – Не нам судить. Вообще личную жизнь судить трудно, можно размышлять о ней. Помню одну запись у нее в дневнике, когда она рассказывает свой сон Михаилу Афанасьевичу Булгакову, и он, улыбаясь, говорит: "Зачем же ты с ним?". И как–то смешно ей стало. Любовь – сложная штука.

А.В. – Сложная, но я думаю, что он был наделен ею вполне. Как раз в этом его судьба не обделила. В его жизни были разные женщины, которые подарили ему разное счастье. Эту чашу он испил до дна и с удовольствием.

И.К. – В чем–то он раскаивался?

А.В. – Раскаивался в том, что он так поступил по отношению к Татьяне Николаевне. Это было не то чтобы предательство, он просто поставил ее в очень сложное житейское положение, у нее фактически не было профессии, не было перспектив, хотя он помогал ей деньгами. Тем не менее, она была вынуждена уехать из Москвы и ее жизнь сложилась довольно драматически. Понятно, что она вспоминала его с разными чувствами, но больше всего она была на него обижена, судя по ее беседам с различными булгаковедами, за то, что он роман "Белая гвардия" посвятил второй жене. Это притом, что вторая жена никакого отношения к роману не имела, он писался именно при Татьяне Николаевне, вместе с ней он проживался. Она говорит: "Я ему ноги грела, он ноги в эту воду клал в то время, когда писал, и об этом ни слова. А эта женщина пришла и всю славу забрала".

И.К. – Это безжалостность любви.

А.В. – Что–то в этом есть. Булгаков посвятил роман Любови Евгеньевне, это было его право.

И.К. – Но сожалел потом перед уходом?

А.В. – Он хотел попросить у нее прощения. Жалел–не жалел, но это был такой, чисто христианский поступок, он действительно раскаивался, что так вел себя по отношению к этой женщине.

И.К. – Были ли периоды в его судьбе, когда ему хотелось каяться, что–то изменить в его душевной жизни?

А.В. – У Булгакова было огромное количество врагов. Причем, это были не только критики–отморозки, которые изображены в романе "Мастер и Маргарита". У него были вполне серьезные, респектабельные враги. Например, те же Немирович–Данченко и Станиславский, которых он уже люто ненавидел к концу своей МХАТовской эпопеи. Когда я перечитал "Театральный роман", меня поразило, насколько эта книга милосердна, насколько в ней мало яда. Если бы он действительно хотел бы написать все, что он чувствует по отношению в МХАТу и его художественным руководителям, книга была бы гораздо более злой, но театр как бы просветлил, смягчил все эти чувства. Территория театра сакральна, но не территория литературы. В завершение, хочу сказать то, чего ни в одной книге Булгакова не встречал, и это в каком–то смысле мое открытие. Булгаков умер, как известно, 10 марта 1940 года в воскресенье. Это было не просто воскресенье, это было Прощенное воскресенье. Думаю, в этом был какой–то высший смысл, что, по крайней мере, судьба его простила.