Первый театр, который открыл сезон. Что грядущий сезон нам готовит?

И.К. – Сезон открылся. Театральные страсти кипят, и мы хотим поговорить сегодня о веселье в театре. "Плутни Скапена" Мольера – ну что еще веселее, изящнее, циничнее может быть?

С.Г. – Почему "циничнее"?

И.К. – Какой–то плут, в начале все хорошо у него, весело, все его любят, все ему удается. Короче, плут плутом. Что это значит?

С.Г. – Плут вовсе времена был большим любимцем публики и большим любимцем ярмарки. Этим персонажем, этим образом восхищались во все времена.

И.К. – А почему так, Сергей? Плут – это же обманщик?

С.Г. – Плут – обманщик.

И.К. – Это мягко говоря.

С.Г. – Во–первых, это справедливый плут, совершенный плут. Это плут, который наказывает несправедливых, наказывает обманщиков, отбирает деньги у богатых олигархов, отдает их бедным…

И.К. – Олигархам…

С.Г. – Да. Поэтому этот плут почти совершенный и нам социально очень близок, близок зрительному залу. И сама пьеса предполагала такой гимн и сам спектакль предполагает такой гимн совершенного плутовства всему понятному, земному, народному, остроумному. Поэтому это такой вечно популярный у зрительного зала персонаж, очень популярный образ. И это вне зависимости от национальной и театральной культуры. Корни этого плутовства можно найти в самых разных традициях театральных и драматургических, во французском театре, я не говорю уж об итальянском театре, в русском театре, в русской драматургии и где угодно. Это очень любимый образ.

И.К. – Вот я тоже думаю, что ну почему же человек, который постоянно обманывает, так приятен сердцу?

С.Г. – Понимаете, он не бандит, не разбойник, это благородный разбойник, который, на самом деле, существует, чтобы так или иначе каким–то образом поделить все. Он радеет и восстанавливает справедливость, соединяет сердца влюбленных, достает для них деньги. Он очень хороший слуга: остроумен и легок. При этом он немного пьяница и человек легкомысленный, что тоже очень близко публике. Он земной, обладает всеми недостатками, он близок.

И.К. – Это понятно – такой плут–симпатяга, остроумный. Но вам, как режиссеру романтического театра, почему захотелось играть в эту игру?

С.Г. – Это хорошая пьеса. Потом, когда я пришел в театр на Малой Бронной, нужно было вокруг какого–то материала собирать коллектив. А собирать коллектив вокруг психологической драмы – не то, это невозможно, невероятно трудно, это было бы немного нерационально.

И.К. – Это много сил тратиться? И на что?

С.Г. – Сил везде много тратится, в том числе и в комедийном жанре. Нужно было соблюсти огромное количество условий и обстоятельств, которые не соблюсти в случае работы над драмой невозможно. Выбор пал на праздник. Это нужно было для того, чтобы выйти из контузии, в которой находился и в каком–то смысле находится театр после энных лет жизни. Самое плодотворное и самое замечательное в этой ситуации – это была комедия, остроумная, веселая, музыкальная. Мне показалось это правильным. И, как показывают результаты и практика, это было так. Хотя многие критики обвиняют нас в отсутствии социального и прочего драматического пафоса, но я пошел на это сознательно.

И.К. – Может и слава богу?

С.Г. – Более того, я думаю, что даже какое–то время эту линию с плутами нужно попродолжать.

И.К. – Эту легкость, все–таки люди устают от тяжести жизни.

С.Г. – Хочется праздника. Нас окружает такое количество проблем всякого порядка, что, безусловно, сейчас, в данном случае очень сложно, трудно, а иногда невыносимо разговаривать со зрительным залом на серьезные темы.

И.К. – И не откликаются, если темы серьезные?

С.Г. – Откликаются, наверное, но для того, чтобы это произошло, нужны немного другие условия. Довольно сложно, когда человек переболел какой–то болезнью, заставить его бегать кросс. Нужно дать ему немного реабилитироваться, прийти в себя, а потом предлагать ему какие–то спортивные игры, бежать или прыгать. Рановато нам еще пока прыгать, прыгать мы попозже будем.

И.К. – Так хорошо вы сказали, что праздник объединяет людей.

С.Г. – Праздник и победы – безусловно. Вот у нас "Зенит" выиграл – видите, какая радость. У нас сплошные победы – это очень объединяет нацию.

И.К. – Этот праздник пробуждает добрые чувства? Что он с ними делает, с чувствами? Может быть, раскрепощает?

С.Г. – Это смотря в каких обстоятельствах праздник, как он организован. Но вообще, по идее, должен пробуждать. Праздник, безусловно, создан для радости, он пробуждает и объединяет. Если это хороший праздник, а не шабаш.

И.К. – Нет, конечно, не шабаш. О шабаше поговорим. Сейчас как раз открылась дверь и в студию вошел Алексей Пензенский, с которым мы будем говорить о звездах, о шабаше и вообще о разных странностях после нашего перерыва на новости. Но Мольер – человек, который придумывал эти спектакли и который хотел всегда праздника в театре.

С.Г. – Мольер был разный, на самом деле. "Плутни Скапена" – это ранняя пьеса, потом были и драматические пьесы. Если вспомнить "Мизантропа" – там было не до смеха. Там очень сложная история. Профессионально – это очень интересно. Интересно хотя бы с точки зрения сложности задачи. "Горе от ума", извините, выросла из этой истории. Персонажи там по своему смыслу и по своему содержанию во многом одинаковы. Во всяком случае, их позиция и жизненная философия очень близка друг другу. Хотя "Горе от ума" была написана значительно позже. Но смысловая традиция похожа, как мне кажется. Поэтому Мольер разный. Он был драматический, он был трагический, и жизнь его была разной, как вы знаете. В ней было много радости, много творчества, много праздника, много блеска, но была и драма очень серьезная.

И.К. – Драма какая – личная, или желание быть рядом с властью. Интересно, как Алексей Пензенский будет говорить и как он думает о Мольере, какой он, этот человек? И почему он до сих пор нам не дает покоя: ни людям, которые его читают, ни людям, которые его хотят ставить? Что в нем такое?

С.Г. – Классика прекрасна тем, что тема разговора, которую предлагают ставить, – вечна. Это можно ставить в любой момент, в любое время, при любых общественно–исторических условиях. "Плутни Скапена" можно ставить всегда.

И.К. – И это всегда современно и всегда про нас.

А.П. – Я постоянно вспоминаю великолепную экранизацию "Скупого" с Луи де Фюнесом. Это у нас, наверное, единственная его серьезная роль в кинематографе, по крайней мере, из тех, которые видел я. И я помню, какое неизгладимое впечатление производил этот фильм, поставленный по вполне современным декорациям. Там появлялся де Фюнес, одетый по моде позднего возрождения, хотя действие, и это понятно, происходит в семнадцатом столетии. Этот костюм и эти пыжи были в то время старомодны. Де Фюнес был превосходен, было видно, что это актер именно мольерианского характера, а не какой–нибудь там жандарм с инопланетянами.

С.Г. – Ну, это близкое национальное, близкий темперамент.

И.К. – А вообще есть ли актеры, как правильно сказал Сергей, мольерианские, от Мольера? Или эта такая выдумка критиков и зрителей, и это все могут сыграть?

С.Г. – Я думаю, что это все–таки какие–то придуманные общие места. Я думаю, что в каждом из нас живет Мольер, и каждый из нас ищет, может и желает озорничать, смеяться и озорничать, валяя дурака. Это необходимое качество человеческой жизни.

А.П. – Именно поэтому мы и ходим до сих пор на Мольера.

И.К. – И мы от него не устаем.

С.Г. – Ну, конечно.

И.К. – Он сам был печальным человеком?

С.Г. – Вообще, по моим не очень глубоким наблюдениям за людьми, которые пишут комедии, они подчеркивают, что они в жизни очень мрачные люди.

И.К. – В чем тут дело?

С.Г. – Наверное, они в творчестве как раз сублимируются как–то в обратную сторону. Они вообще очень мрачные, неприветливые, нудные.

А.П. – Булгаков был веселым и остроумным человеком, хотя, собственно, комедии не главное в его творчестве.

С.Г. – Да. Но у него было чувство юмора, но он был не комедиант. В творчестве, все–таки, он был человеком серьезным. Вы вспомните "Полотенце с петухом". Это все–таки человек драматического склада.

А.П. – Я это исключительно про Ивана Васильевича.

С.Г. – Антон Павлович Чехов тоже был человеком очень смешливым. У него было много смешного. Это тоже человек комедии, однако фигура трагическая.

И.К. – Такая улыбка, вы правы. Может быть горькая, печальная, во всяком случае не дикий смех.

А.П. – Я бы сказал, искаженная грядущими страданиями.

С.Г. – Это же известная история, что будучи в Германии, за полчаса до смерти он попросил шампанского.

И.К. – Красивая история и красивый уход.

А.П. – Тоже история. Когда плавали на пароходе деятели театральной культуры и один из них забыл в умывальной зубную щетку и видел, как Чехов, как ни в чем не бывало, зашел в умывальную и чистит зубы его щеткой., он сказал: "Антон Павлович, это же моя щетка". А Чехов: "А я думал пароходская".

И.К. – Актеры легко отзываются на Мольера?

С.Г. – Да, актеры легко отзываются, но если с ними грамотно работать.

И.К. – То есть?

С.Г. – Мольера, как мне кажется, нужно репетировать легко и не занудливо. Хотя, как мне кажется и практика подсказывает, что комедийные спектакли, конечно, репетировать трудно. Начинать легко, но когда потом проходит какой–то первоначальный период накопления юмора, начинаются проблемы. Представьте, что вы рассказываете один и тот же анекдот десять–двадцать раз. Это просто невозможно играть. В какой–то момент приходишь в отчаяние и думаешь: "Господи, ну что же тут смешного?" Когда репетируешь комедии, обязательно доходишь до полнейшего отупения, потери чувства юмора, отчаяния, тоски и неверия в собственные силы и полного провала. Это главное пережить и потом двигаться дальше.

И.К. – И все–таки это смешно.

С.Г. – Да, поэтому в репетициях комедийных спектаклей бывают драматические моменты – это обычное явление.

И.К. – Ну, например? Был же случай, который, конечно, запомнился?

С.Г. – Периодически возникает всякого рода сомнение: "А зачем мы взяли эту пьесу? Она совсем несмешная. Все эти шутки несмешные". Это обычное состояние, главное перетерпеть.

И.К. – Главное режиссеру не вспылить в этот момент?

С.Г. – Вспыхивать вообще не нужно, нужно стараться этого избегать.

И.К. – Как вам удается не вспыхивать?

С.Г. – К сожалению, да.

И.К. – Вы не из пылящих?

С.Г. – Я стараюсь не пылить. Я могу на выпуске что–либо от отчаяния, что–либо эмоциональное сказать цехам. Но я стараюсь это делать, не унижая достоинство людей, потом извиняюсь недели три. Но, в принципе, стараюсь не хамить. Думаю, что это не нужно.

И.К. – Потом дальше же нужно смотреть друг другу в глаза и жить после ссоры.

С.Г. – Театр – дело эмоциональное. Но все–таки этика – великая вещь. Особенно в нашем грубом мире тем более очень важно оставаться в рамках вежливых отношений и театральной профессиональной этики. Тем более, в обстоятельствах жизни театра на Малой Бронной.

И.К. – Не простой театр. Кто у вас там ходит из приведений – Михоэлс?

С.Г. – Михоэлс, наверное. У меня его бес в кабинете стоит и часы, которые подарили еще ему – тульские часы, которые бьют.

И.К. – Вы в его кабинете?

С.Г. – Да.

И.К. – И как там?

С.Г. – Да, ничего. Такой старый кабинет, со старой мебелью. Там Илья Аронович Коган в свое время обитал. Это было протяженностью лет пятнадцать–семнадцать. А теперь обитаю там я.

И.К. – Он был счастлив в этом театре, удачлив. Его сопровождали аплодисменты, любовь народа, признание.

С.Г. – Он сделал там великую роль, он играл там Лира. Это театр, который он организовал и сделал. Перейдем к звездам.

И.К. – К звездам перейдем, потому что, конечно, Мольер – звезда. Но прежде, чем перейдем к звездам и послушаем новости, у нас еще есть время. Все–таки какие последние пьесы, которые вам хочется ставить, и вам хочется о них думать? Мы перед эфиром говорили, что вы неожиданно открыли для себя Вампилова.

С.Г. – Это скорее мое такое литературно–драматургически–культурное увлечение. Я не думаю, что я в ближайшее время буду это делать. Я открыл для себя какие–то смысловые вещи у Вампилова. Казалось бы, я не первый год работаю в театре. Но в обстоятельствах и событиях последних лет посмотрел на пьесу "Прошлым летом в Чулимске" и как–то иначе ее перечитал и "Старшего сына" тоже. Вдруг понял о чем эти пьесы, хотя казалось бы и читал, и читал, и читал, и читал.

И.К. – А сейчас интересно мы сравним Алешино восприятие и ваше, и, может быть, мое. Например, "Прошлым летом в Чулимске" и "Старшего сына" вы открыли заново. Какой он для вас стал?

С.Г. – Великая, всерьез нереализованная и нераскрытая тема о нашем социальном и нравственном сиротстве. Тема, которая, по большому счету, на современной драматической сцене не раскрыта. И довольно сложно на эту тему сейчас говорить. Не потому что публика не готова, а, может быть, у нас нет сил нравственных. Я имею в виду пьесу "Старший сын" и "Прошлым летом в Чулимске". Уж более современной, более русской постсоветскую пьесу придумать сложно. Это пьеса о природе насилия человеческого и нравственного, понимаете. Вдруг я для себя почему–то это открыл. Хотя, казалось бы, сколько раз читал и смотрел ее. Но так бывает иногда.

И.К. – Пьесы как–то открываются, они как–то находят вас.

С.Г. – Я вам скажу больше. Я раз пять перечитывал "Войну и мир" Толстого. Например, на пятый раз читаешь что–то и думаешь: "Господи боже мой, как же я раньше этого не замечал! Как я вообще проходил мимо этого!" Вообще есть такие великие произведения, Данте, например, тоже. Иногда начинаешь перечитывать и думаешь: "Боже мой, когда–то я это читал в институте. Почему я этого не видел?"

Радиослушательница Светлана – Мне хочется сказать несколько теплых слов Сергею Голомазову. Я посмотрела и "Двенадцатую ночь", и "Плутни Скапена". И у меня в связи с этим такой вопрос. Сергей, все мы родом из детства и, мне кажется, что у вас бы очень хорошо получились сказки Гоцци. Две последние ваши постановки такие яркие, такие, вы знаете, как детские воспоминания. Нет ли в планах Сергея поставить сказки Гоцци?

И.К. – Именно Гоцци или вообще сказки?

Радиослушательница Светлана – Любую сказку Гоцци, потому что, мне кажется, он его режиссер. И у него должно очень здорово получиться. И еще такой вопрос: очень понравился ваш Скапен – Александр Никулин. Просто для себя открыла замечательного актера. Скажите несколько слов о нем, и будет ли он дальше занят в репертуаре, потому что насколько я знаю, он не так давно пришел в театр на Малой Бронной?

С.Г. – Да, он пришел совсем недавно. У нас так сложились обстоятельства, что сначала репетировал Сергей Перелыгин, но у него трагически сложилась его жизнь – он, к сожалению, летом скончался. Он плохо себя чувствовал, болел. И Саша Никулин буквально влетел в спектакль за несколько недель до премьеры. И на самом деле выручил и спектакль, и меня, и театр. Поэтому низкий ему поклон, он замечательный актер, очень подвижный, очень восприимчивый. Профессионал, на которого можно положиться. Конечно, я буду продолжать с ним работать. Я человек достаточно благодарный и хочу его занять и в "Аркадии" Стоппарда и буду всячески стараться следить за его творческой карьерой в театре, по крайней мере в театре на Малой Бронной. А что касается Гоцци – прекрасный автор, прекрасные идеи. Только как этот автор в данных обстоятельствах может вписаться в репертуар, здесь надо подумать. Потому что мы вот "Хроники Нарнии" Клава Льюиса выпустили. А насколько сейчас целесообразно делать детский спектакль – это надо подумать. Но спасибо за идею, Гоцци – это хорошо.

И.К. – Светлана, я думаю, что как только Гоцци появится на сцене, вы будете в первых рядах зрителей. А вообще, вы сказочный режиссер?

С.Г. – Мы все в каком–то смысле сказочные режиссеры, сказочные зрители – все мы были детьми, все мы играли, все мы озорничали.

И.К. – Алеша на вас смотрит скептически, когда вы говорите, что мы все были детьми.

А.П. – Нет, я не скептически смотрю. Я, наоборот, ушел в свое детство. Я смотрю на Сергея и вспоминаю о той связи, на которую он указал между Мольером и Грибоедовым. Мне почему–то вспомнилось, что с определенным успехом во второй половине девятнадцатого века в России шел сиквел "Горе от ума". Назывался он "Возврат Чацкого в Москву".

С.Г. – Да что вы?

А.П. – Я, к сожалению, не помню драматурга. Но я помню, что это была женщина. У меня эта книга есть. Там Чацкий приезжает уже пожилой, он всемирно известный ученый. Его Фамусов заключает в объятия. У них примирение.

И.К. – Я сейчас смотрю, как Сергей на вас смотрит с ужасом.

С.Г. – Я просто знаю продолжение еще одного литературного произведения, Фонвизина "Недоросля". Это продолжение истории Милона и Софьи.

И.К. – Там тоже все хорошо?

С.Г. – Да, в финале все прекрасно заканчивается. А потом у Фонвизина есть письма Софьи к какому–то родственнику, где она пишет с ужасом о страшных приключениях с Милоном, который начал попивать, который ее не любит. Вот такие бывают повороты.

И.К. – То есть, продолжений не надо.

С.Г. – Не надо, конечно.

И.К. – Спящая принцесса проснулась и все хорошо.

С.Г. – Есть вещи, которые нельзя разоблачать.

И.К. – В этом, наверное, и есть смысл театра.

С.Г. – Да, это законы жанра. От этого никуда не денешься.

И.К. – Закончилось и ушло, да? Интересно, что значит для режиссера финал?

С.Г. – Конец – делу венец.

И.К. – Что это значит?

С.Г. – Начать можно вяло.

И.К. – Да?

С.Г. – Чуть веселее можно продолжить, но заканчивать надо на полную силу. Все помнят последние две сцены.

И.К. – А почему начало трудно? Это трудно войти в роль, в жизнь?

С.Г. – Это всегда так. Мы знакомимся, еще друг друга не знаем. Пьесу в зале читало человек пять, а остальные просто что–то слышали. Поэтому все насторожено прислушиваются. Поэтому первые пятнадцать минут – самое сложное в режиссерской профессии. Здесь надо грамотно познакомиться. Это, как в любви. Надо задать правила игры, надо грамотно и интересно договориться во всем.

И.К. – И тогда, вы думаете, любовь случится?