Старшеклассники конца 60-х – какими они были?

KNIGOBOZ 08 09 08

А.Д. – Сегодня у нас разговор с писательницей Ириной Муравьевой. Писательница она известная, литератор со стажем. Ирина, вы следили за Венецианским Фестивалем, в частности, за Алексеем Германом–младшим?

И.М. – К сожалению, нет.

А.Д. – Дело в том, что здесь возникает целая цепь событий, которая заставляет меня задать этот вопрос. Во–первых, то, что Алексей Герман обратился к реалиям 60–х годов, лирически, кинематографически по–своему снял фильм, который получил Золотого Льва.

И.М. – Да, я слышала об этом.

А.Д. – В фильме космонавты, великая романтика, великая надежда, молодость советской страны. Ваша книга о 60–х годах, о школьниках, о молодежи.

И.М. – Это не та книга, которая вышла сейчас в "Эксмо" и по поводу которой я приехала сейчас в Москву на презентацию. Это предыдущий роман, который выходит в "Эксмо" в начале октября.

А.Д. – Мы будем говорить и обо всем. Я тихо подвожу к тому, что не стоит ли в нынешние времена вспомнить о романтике 60–х годов, может быть, в чем–то обманутой, в чем–то неоправданной?

И.М. – Это не то, что было моей темой и не то, о чем книга. Моя книжка, хотя ее упорно называют "Школьники 60–х годов и реалии 60–х годов", все это, скорее, фон для того, чтобы написать то, о чем я написала. А я писала о человеческой юности, о человеческом детстве, потому что период человеческой жизни – 13–14 лет. Об этом я и писала, а поскольку мне действительно это ближе и понятней, то соответственно, 40–е годы и стали плотным фоном для того, чтобы написать о любви и смерти.

А.Д. – То есть, это творчество и у Алексея Германа–младшего, и у вас, я имею в виду тот кусок вашего творчества, который связан с 60–ми годами, не пересекается с социальной темой?

И.М. – Там, разумеется, есть социальная тема, но она, скорее, гротескна, комедийна, потому что там есть мир школы. Но мир школы во всем его уродстве, комизме, в каких–то его трогательных вещах, там есть мир взрослых, в основном, это учителя и немножко родители. Но в книге есть и совсем другие вещи. Например, любовный узел православного сельского священника и мамы главного героя. То есть, совершенно другая боковая тема, которая для меня очень важна. Но я очень хорошо помню те годы, ту реальность, запах мела, запах тряпки, которой этот мел вытирали, я помню одежду, все судороги этого времени, весь его свет и смешные стороны, поэтому получились 60–е годы.

А.Д. – Вы в детстве, в юности, в начале карьеры писали стихи?

И.М. – Да, причем, поскольку я была начитанная девочка, я действительно рано начала читать и любила читать чужие стихи, и свои писала. Мои стихотворения были настолько похожи на стихотворения Лермонтова, что другая девочка обвинила меня в страшном преступлении – плагиате. Я не знала тогда этого слова и жутко рыдала, поэтому до сих пор, когда я слышу слово "плагиат", у меня подступают слезы к горлу.

А.Д. – А сейчас вы читаете много?

И.М. – Читаю, но не очень много. Я читаю не для того, чтобы получить информацию, у меня сейчас другой сдвиг. Я сейчас читаю с диким наслаждением Пруста. Когда–то я его всего читала, сейчас перечитываю. Содержание для меня не важно, я читаю, чтоб понять, как это написано, смотрю все переходы, словесные чудеса.

А.Д. – У людей тонких, интеллектуально развитых, бывают время от времени припадки, когда они уже в зрелом возрасте набрасываются на какого–нибудь писателя.

И.М. – Сейчас я читаю иначе, чем раньше. Например, "Войну и мир" могу читать с любого места, с тем же удовольствием.

А.Д. – Я имею в виду современную литературу, вы вроде бы часть ее. Однажды я спросил у музыканта, ходит ли он на концерты, а он ответил: "Я сам музыкант".

И.М. – Это ответ, мягко говоря, неверный. Просто я читаю то, что мне хочется сейчас читать.

А.Д. – Другими словами, то, что пишут ваши коллеги, это для вас не очень интересно?

И.М. – Нет, какие–то книги меня очень захватывают. Прочитала, например, быковского "Пастернака" из серии ЖЗЛ, было очень интересно, не оторвалась, пока не дочитала.

А.Д. – Почему сейчас такой популярностью среди читающей публики стали пользоваться биографии писателей и поэтов?

И.М. – Не знаю, просто мне говорили про эту книгу и я ее прочитала.

А.Д. – Мы пытались определить жанр вашего нового романа. Мы допустили не очень нужное дело, пересказывали предыдущую книгу. Новую книгу мы пересказывать не будем, но мы хотя бы обязаны намекнуть слушателю, что это за книга. Это не ужасно, не страшно, плохо кончается, социалистический реализм, фантастика? В каком жанре она написана?

И.М. – Это не ужасно, кончается то плохо, то хорошо, потому что там несколько завершений, много разных тем, это не фантастика, не социалистический реализм и не иронический детектив. Думаю, что время – это вещь условная, придуманная для облегчения нашего участия в жизни, поэтому у меня время общее, время, которое идет назад, вперед, останавливается на месте, на времени той семьи, этого человека, на детстве, смерти. Общее время, которое таким образом становится менее условным и, как ни странно, более конкретным, в котором мне уютней перемещаться, поэтому там нет ничего линейного. Это же дает мне свободу для соединения разных тем. Композиция романа довольно–таки сложная на первый взгляд, но мне кажется очень простой. Там есть роман в романе, потому что происходит переписка двух женщин, каждая из которых проживает свою жизнь вот сейчас, одновременно. Поэтому одна женщина еще и пишет роман. Только я бы не хотела, чтобы был утрированный акцент на женскую прозу. Мало того, женскую прозу внутри женской прозы. Это совсем не то, что я преследую. По архитектонике получилось, что внутрь вставлен особый, самостоятельный роман. Он и есть собственно роман о фрау Кляйст.

А.Д. – Почему так неохотно супер–популярные писательницы, в том числе и вы, говорите на тему женской прозы? Она просто для вас исчерпана или неинтересна?

И.М. – Она совершенно ничего не задевает.

А.Д. – Но эту прозу пишут женщины, она о женщинах, победительницах, воительницах.

И.М. – Да нет, просто мужчины и женщины – два разных существа, и поэтому естественно, что есть понятие такой прозы или другой. Женская проза менее головная, менее аналитическая, мужская, может быть, более выстроена, более тщательно продумана. Главное, была бы она хорошая.

А.Д. – Вы были на книжной выставке?

И.М. – Я для этого и примчалась.

А.Д. – Какие впечатления о нее?

И.А.Д. – Впечатление началось с ворот ВДНХ, потому что я как будто окунулась в свое детство. Как будто ровно те же тетеньки идут, не постаревшие, не помолодевшие, мороженое продают с теми же шариками, вообще атмосфера очень узнаваемая и приятная. Ну а на самой выставке, как на любой книжной ярмарке, много народу, толчеи.

А.Д. – К вам, наверное, повышенное внимание.

И.М. – У меня была презентация, но ничего повышенного я не заметила.

А.Д. – Это хорошо или плохо, что не было повышенного внимания?

И.М. – Я не знаю, какое повышенное, а какое пониженное.

А.Д. – Повышенное внимание – когда Акунина выставляют и на него со всех сторон кидается свора бешеных космических псов.

И.М. – Подходили какие–то люди, я им подписывали книги.

А.Д. – Были какие–то отзывы о предыдущей книге?

И.М. – Спасибо говорили, но за что, я не поняла.

А.Д. – Эта книга, которая вышла – для умных, для счастливых, для веселых? Она написана для кого–то?

И.М. – Книги нельзя писать для кого–то. Книги пишешь, потому что пишешь. Для кого–то можно ботинки шить.

В – Это с вашей точки зрения, а с моей точки зрения холодного и циничного маркетолога, человека, который представляет в эфире книги, точно хочется знать, кого эта книга заинтересует, чтоб я точно знал, кто нас с большим интересом будет слушать. Потому что если я говорю "иронический детектив", значит, у всех ушки на макушке, тут все понятно, значит, все с большим интересом будут слушать. Были писательницы, которые писали и чудовищные книги с чудовищными сюжетами, они мне точно говорили, что они эту книгу видят, как ее читает такой–то и такой–то.

И.М. – На лице черная маска, на руках белые перчатки, сидит под зонтом и читает страшную книгу? Я думаю, что моя книга, если уж мы говорим с точки зрения рынка, рассчитана на людей, которые готовы подумать о жизни и смерти. Мне кажется, что это серьезная книга, я писала всерьез, не играла ни в людей, ни в темы, ни в любовь, ни в смерть, ни в переживания. Что получилось, мне сказать трудно, я отношусь к тому, что я пишу, с большой настороженностью. Поскольку я ориентируюсь на большую литературу, боже сохрани, я не говорю, что у меня получается, но я имею в виду именно настоящую литературу. Думаю, если люди, которые любят такого рода чтение, то, может быть, моя книга в какой–то момент покажется им любопытной и приемлемой.

А.Д. – Если я правильно понял, особая субстанция вашей новой книги – время.

И.М. – Не только. Просто в ней время будто сквозит все время.

А.Д. – Мы не можем сказать, что эта книга написана в это время, про эту эпоху?

И.М. – Она написана в этом времени, но оно внутри настоящего времени соскальзывает. Есть ссылки к разным временам, скажем, 40–м или 30–м годам. Внутри этой книги все умещается. В ней есть еще забавный момент – современная американская словистика. То есть, атмосфера, жизнь и, как мне кажется, острый сюжет внутри современного американского, вполне нынешнего, университета кафедры словистики, где я сама училась, и что оставило во мне такую крепкую память.

А.Д. – Вы боялись, что наш прямой эфир будет напряженным, сложным. На самом деле он уже закончился. Как книга называется?

И.М. – Книга, которая вышла сейчас, называется "Любовь фрау Клейст". А книга, о которой мы начали говорить и которая выходит 5 октября в "Эксмо", называется "Веселые ребята". До этого она выходила в "Вагриусе".