Мифы и судьба Марины Цветаевой

И.К. – Мы без глянца обдумывали жизнь Ахматовой, Гоголя, Достоевского, Лермонтова. У нас компания была неплохая. Но к Цветаевой приближаться страшно. Это человек страшной судьбы, страшных мифов и страшных историй. И все так перепутано в этой жизни. Страшно было?

П.Ф. – Я бы не сказал, что страшно, а, наоборот, прекрасно. У нее страшная, но прекрасная судьба.

И.К. – Но расплата тяжелая.

П.Ф. – У нее была удивительная и фантастическая судьба. В ней было все. И, на самом деле, были одни чудеса. Конечно, себе такой судьбы не пожелаешь. Да и никому, и Марине тоже не пожелаешь. А, с другой стороны, – это такая полнота, которую только и можно себе позволить. Это замечательно – прожить такую жизнь, с таким напором, с такой силой, с такой творческой устремленностью, причем творческой во всем, а не только в поэзии или в том виде деятельности, в котором человек себя проявил. В каждом поступке, в каждом жесте. Все, кто с Цветаевой общался, так или иначе, даже мимолетно, понимали, что оказывались в поле какого–то особого, исключительного человека. Я не буду говорить за всю историю нашей литературы, в нашей истории было много ярких фигур, но в русской литературе, пожалуй, может быть, только Солженицын заключал в себе такой ядерный заряд. Даже Достоевский меркнет на фоне рядом с ними. Но все–таки это три фигуры: Достоевский, Цветаева, Солженицын, которые задавали, задают и будут задавать долгие годы высокую планку не только творчества, но и жизни.

И.К. – Паша, повспоминаем Марину Ивановну Цветаеву, какая она была? Какая она у вас? Я расскажу, какая она, как мне кажется: голубоглазая, с русой косой, горбоносая, с резкими движениями, смехом и выразительной мимикой. Она напоминала клоуна. Еще мне понравилось, что она в детстве выкрасила волосы в золотой цвет и это ей очень шло.

П.Ф. – На ваши слова Мария Белкис так говорит: "Часто задают вопрос: какой она была? Какой? Понимаю всю безнадежность ответа". Даже в тех описаниях, которые вы привели: золотоволосую и с остриженным черепом – она сразу разная и сразу трудная. Ее облик постоянно менялся. Этот ее пафос, это ее замечательное стихотворение, где она говорит: "Мне имя Марина, мне дело измена". Мы привыкли, что измена – это предательство какое–то, а в данном случае слово "измена" взято в значении изменения. Она все время менялась, постоянно менялась. И это очень часто зависело от состояния души и от взгляда, от глаз и от какого–то жеста. Одни ее запомнили холодной, отчужденной, напряженной, замкнутой и закрытой, а другие, наоборот, говорят, что она была открытой и всегда от нее шел свет какой–то. Я бы сказал, что она, как волна, постоянно бьется и меняется.

И.К. – Она очень хорошо писала о себе: "Даю я, как и все делаю, из какого–то душевного авантюризма, ради улыбки – своей и чужой".

П.Ф. – Вообще, она была в юности своей, в пору расцвета просто прекрасной внешне.

И.К. – А характер?

П.Ф. – А характер у нее был живой и взрывной в том числе.

И.К. – А кто–то говорил, что ее речь напоминала звон бронзы.

П.Ф. – К сожалению, не сохранилось записей голоса Марины Ивановны, хотя она жила уже в ту пору, когда уже существовали все эти фонографы, и для нас это утрата. Но ее голос слышен в стихах, это, действительно, голос звучит в каждой строчке и в каждом небольшом фрагменте ее стихов.

И.К. – Павел, в музее хранится несколько удивительных экспонентов Марины Ивановны Цветаевой. Мы попросим сейчас Елену Михайлову, заместителя директора по науке рассказать нам об одной очень важной коллекции музея.

Е.М. – Самой любопытной для людей частью нашей коллекции является коллекция личных вещей. Дело в том, что Ариадна Сергеевна Эфрон в 1978 году передавала свою коллекцию в центральный государственный архив. Это свое богатство она собирала в течение всех лет после возвращения из лагеря. И вещевую часть коллекции большей частью она завещала Государственному литературному музею. И вот эта коллекция у нас находится. В ней есть несколько браслетов цветаевских, браслет самой Ариадны Сергеевны, сделанный из кости, лоток, который Марина Цветаева подарила дочери в свое время , и с которыми она не расставалась все годы ссылки. Интересно, что Цветаева, которая была достаточно равнодушна к вещам, с другой стороны, она ценила многие вещи как факт своей биографии. В этом смысле она относилась так и ко своим серебряным кольцам, серебряным браслетам. И был такой случай, когда однажды Марина Ивановна продавала билеты на свой вечер в Париже, стараясь каким–то образом получить деньги за свое выступление. И некий богатый человек ей сказал, что пусть бы она сначала продала свои серебряные браслеты. Цветаева пишет в одном из своих писем: "Неужели он не понимал, что эти браслеты – это сама я. Это вещи, которые обнажили всю жизнь. Я всю жизнь прожила в серебре, в серебре я умру". И, конечно, в этом был огромный смысл ее времени, ее века и ее какого–то внутреннего, поэтического серебряного состояния. Среди вещей цветаевского фонда у нас есть чисто вещевые, которые напоминают о сложностях ее пути, о сложностях ее жизни, о ее необходимости заниматься домашним хозяйством. Скажем, у нас есть нож для чистки картофеля и просто кухонный нож, которыми работала Марина Ивановна. И есть вещи ее мужа, это трубка Сергея Яковлевича Эфрона, дорожные путевые шахматы. И есть вещи Мура, которые напоминают о том, как этот мальчик старался быть в жизни эффектным и хорошо одетым. Ему был свойственен такой определенный дендизм. Это коллекция о многом говорит, когда знаешь биографию Цветаевой и когда хочешь ее узнать.

И.К. – Какие удивительные вещи хранятся у вас в коллекции.

П.Ф. – Да, Елена Дмитриевна точно сакцентировала внимание на любви, интересе и пристрастии к серебру. И, действительно, в этом металле есть, с одной стороны, благородство – это не низкий, прозаический какой–то металл, а метал искусства, а, с другой стороны, в нем нет вызова и нет алчности золота. Это было в характере Цветаевой: благородство и скромность, внешне и духовно. И ее кольца, и браслеты воспринимались как органическая часть ее тела. Это не были украшения, они жили сами по себе, и при этом она еще любила это все дарить. Женщины вспоминали, что она снимала с себя бусы и одевала с особым ритуалом таким.

И.К. – Чтобы обязательно застегнуть самой.

П.Ф. – Чтобы застегнуть и передать это тепло своих рук и тем самым свою любовь. И, на самом деле, есть вещи, которые хранили и хранят ее любовь. Есть удивительные воспоминания жены Эренбурга о том, как браслет, подаренный мариной Ивановной, лопнул сам собою. И потом оказалось, что это был тот день, когда Марина Ивановна с собою покончила.

И.К. – Она любила коричневый цвет и считала коричневый цвет своим цветом.

П.Ф. – Она, с одной стороны, была равнодушна к одежде, а, с другой стороны, ее обстоятельства жизни так заставляли, что приходилось искать оптимальные какие–то варианты. С одной стороны, благородство, а с другой стороны скромность.

И.К. – Она вообще была такая работяга.

П.Ф. – Труженица была абсолютная, причем труженица в быту и в творчестве. В творчестве она каждый день, какие бы обстоятельства ее не обступали: холодно, голодно, жара, уныло ли, на родине или в эмиграции, она шла как к станку, к своим тетрадям и там жила, в этих тетрадях. И в этом смысле это тоже абсолютная фигура такого человека. У нас нет больше примеров такого рабочего, ежедневного труда. То есть это не графомания. У нас был такой человек, Боборыкин, который точно так же приходил, садился и писал, но это совсем разный уровень письма. Он каждый день писал по главе, а за месяц повесть писал. Цветаева в день могла одно слово, а то и не могла этого слова найти. Но это слово, сегодня мы видим, что на вес золота.

И.К. – А работала, как всегда, с сигаретой и крепчайшим кофе, который она сама молола и жарила.

П.Ф. – Да, это был такой свой ритуал.

И.К. – И любимая поза – острая. Она любила сидеть нога на ногу, как струна.

П.Ф. – И обязательно должна быть какая–то ровная поверхность, стол. Стол – это единственная мебель, которую она признавала и которая была благородна, а все остальное не имело значения. Диван или то, на чем она спала – это не имело значения. А вот стол должен был быть. И когда возникала такая возможность сидеть за столом, что, к сожалению, было редко, тогда она была счастлива.

И.К. – Она неприхотливый человек? В быту она была неприхотлива?

П.Ф. – В быту она была абсолютно неприхотлива, совершенно демократичная в этом смысле и это тоже подкупает, такая черта в человеке. И вообще, для нее этот мир был не главным, если можно так сказать. У нее было особое мироощущение. Я хочу зачитать строчки из ее записных книжек. Она говорит про прозу: "Проза – это то, что примелькалось. Мне ничто не примелькалось. Этна – потому что сродни, куры – потому что ненавижу. Даже кастрюльки не примелькались, потому что их либо ненавижу, либо не вижу. Я никогда не поверю в прозу, ее нет, я ее ни разу в жизни не встречала, ни кончика хвоста ее. Когда подо всем, за всем и надо всем боги, беды, духи, судьбы, крылья, хвосты – какая тут может быть проза. Когда все на вертящемся шаре, внутри которого огонь". Это ее мироощущение. Мы с вами ходим по земле, по асфальту или по блину, по камню какому–то, спускаемся в это метро, совершенно не замечая, куда мы лезем и где мы оказываемся. А она, где бы ни находилась, она чувствовала, что она на огромном вертящемся шаре, который несется в огромном пространстве, а внутри которого пылающий огонь, который может вырваться в любую секунду и взорвать или, наоборот, все поглотить. Поэтому что вообще на этом фоне быт?

И.К. – Она очень смешно пишет: "Как отношусь к пожиранию мяса – Чудесно. То есть, охотно пожираю, когда могу, когда не могу – обхожусь". Это мало, конечно. А вот кусочек из письма: "Не путайте моих утренних, дневных, вечерних писем с ночными! Все разные, все – я…" Любовь. Любовь тоже играла большую роль в ее жизни?

П.Ф. – Любовь была вообще главный смысл ее жизни. Любовь определяла вообще все ее существование, потому что любовь преображала действительность и позволяла выстаивать в самых суровых и жутких обстоятельствах. Хотя очень специфической была ее любовь и ее романы. Она опять, как творец, подходила ко всему этому. Она и говорила, что любовь такая вот традиционная банальная. Для нее любовь физическая, любовь плотская – это только препятствие к полному слиянию с человеком и с его душой. Она себя чувствовала и ощущала, как "душа, закованная в тело", и так же чувствовала и окружающих. Она писала: "Тело – стена, она не дает пробиться к живому человеку". Ее задачей была пробиться, она искала, пробивалась и, конечно, многое выдумывала. Но, с другой стороны, эти ее выдумки были открыты. Все знали ее увлечения, знали эти все ее романы, условно говоря, виртуальные романы. Потом сравнивали и удивлялись: "Что она нашла в этом человеке?" А она пыталась его преобразить, этого человека. Она чувствовала эту суть его и старалась ее вытянуть и понять. Это, действительно, во многом обязывало. Другое дело, что не все оказывались способными на этот подвиг такого горения, который предлагала им Марина.

И.К. – Как одна из ее любовей говорила, что с ней было очень сложно, все время как будто поднимаешься на высокую гору. Вот вы говорили о телесной любви, но была любовь, которая была совершенной. Она была телесной и физической. Об этом говорит и роман с Софией Парнок, что Марина была чисто физическим увлечением этой женщины. Но как бывает из–за того, что это любовь была чисто физической, Марина потом Софью возненавидела.

П.Ф. – Да, это вообще у нее был какой–то странный опыт. Вокруг этого есть много мифов и сплетен.

И.К. – Как кто–то сказал, что в тот момент, когда она была лесбиянкой…

П.Ф. – Да. Понимаете, это еще эпоха тогда была специфичной.

И.К. – Тогда над бездной стояли, да?

П.Ф. – Да, тогда искали разных путей преодоления. А вот для Марины в контексте всего ее опыта в первую очередь был важен человек. Она, безусловно, увлекалась физической любовью. Но в романе с Парнок сама Парнок была ведущей. Она была старшей. И это был ее роман. А у Марины это все опять вылилось в стихи. У нее все романы заканчивались стихами. Весь смысл Марины как поэта и человека в том, что каждый роман ее в начале вспыхивал в любых отношениях. Потом очень часто переходил в тетрадь, или в дневниковые записи, или в письма. То есть, он тут же вербализовался.

И.К. – И тут же сжигалось.

П.Ф. – Даже не сжигалось, он начинал набирать обороты, наоборот, он начинал разжигаться. Возникали какие–то новые психологические нюансы. Эти письма ее, дневниковые записи – это новый тип психологического романа вообще в прозе двадцатого века. Это настоящий любовный роман.

И.К. – Это такое состояние души.

П.Ф. – Я в своей книге попытался собрать их в один блок, чтобы можно было почувствовать, что это не те самые банальные отношения. А это источник творчества. Конечно, когда роман в жизни уже затихал, он уже выливался в стихи, в циклы стихов, в романы в стихах. Она не писала, как она говорила, отдельных стихов. Стихи жили в ней циклами.

И.К. – Какими–то периодами, да?

П.Ф. – Ее циклы – это полнота и завершенность от начала и до конца. А потом, конечно, она могла человека и не узнать, если они просто–напросто расходились. И тем более, если он оказывался действительно недостойным ее любви. Она его, конечно, помнила. Но делала вид, что не помнит.

И.К. – Мой любимый вид общения – потустороннее, сон. Например, Радзевич, с которым был бурный роман, писал, что она его выдумала, и он поддавался ее образу. Он очень ценил ее за это. Но, с другой стороны, это ему мешало жить, пишет он. Это его мучило, это было, как лавина, она его уничтожала.

П.Ф. – Понимаете, любовь – она ведь такая. Она действительно требует многих сил от человека. А Марина была человеком абсолюта. Она абсолютно сама отдавалась и, естественно, требовала такого же ответа.

И.К. – Если его не было, то все исчезало, так?

П.Ф. – На самом деле, потерпевшим оказывался этот не состоявшийся партнер, который не выдерживал. И потерпевший он не в том смысле, что ему тяжелее становилось, а что он узнавал про себя такое, после чего было ему трудно жить – он узнавал, что он слаб. А это очень тяжело перенести, так как они были мужчинами все–таки.

И.К. – Марина была сильным человеком? Как она могла решиться на такой поступок, чтобы самой уйти, самой порвать отношения.

П.Ф. – А это и есть поступок сильного человека.

И.К. – Сильного?

П.Ф. – Конечно. В ее ситуации это не было отчаянием, безысходностью. Это был волевой поступок. Причем она про все это написала. Она написала: "Знаю, умру на заре". И она сделала так, что она на заре ушла. Она пишет в одном письме, что умрет стоя. Понимаете? Не на больничной койке, ни в каком–то унижении, не валяясь в ногах у врага, выпрашивая милостыню, а гордо стоя. Стоя можно умереть в бою, а в их ситуации – это быть расстрелянной в камере,

И.К. – А почему, как вам кажется? Это вопрос, как мне кажется, многих волнует.

П.Ф. – В смысле, почему она ушла?

И.К. – Да, почему?

П.Ф. – Там сложилось очень много обстоятельств. Я постоянно над этим думаю. Об этом можно было бы очень долго говорить. Это одним словом не объяснишь. Я думаю, что здесь один из ответов – это колоссальное уважение, которое было у Марины к человеку и к себе как личности. Это не в эгоистическом смысле, а в том, смысле, который предполагает, что человек создан по образу и подобию. Унижать этот образ – это кощунственно. Маленькая деталь – этот факт тоже известный, что она в последние дни пыталась подать заявление, чтобы быть посудомойкой в писательской колонии, и якобы ей отказали. Ничего подобного – не отказывали, потому что еще не успели рассмотреть. Что это такое, эта записка? Это не просто попытка заработать деньги. Очевидно, она была человеком очень практичным и чутким. И где–то, может быть, в какие–то моменты отчаяния она услышала, что посудомойка работает при кухне. То есть, хоть какая–то еда будет, объедки.

И.К. – Выгодно там было работать.

П.Ф. – Да. Это не просто объедки, объедки с писательских столов. И когда она переступила через это и когда осознала, что она этот шаг сделала, – это было решающим в ее жизни. Хотя, с другой стороны, есть ее стихи, например, "Сын", которое она написала еще до рождения Георгия, еще в двадцатом году. Она написала: "Как не умереть поэту, когда поэма удалась?" Поэмой она назвала сына. Вот Мур к этому моменту тоже достиг того уровня, когда она поняла, что он может "поэма удалась" и поэт умер. Но это только некоторые подступы. Там есть целый клубок разных обстоятельств, который она волей своей и силой, и энергией разрубила, как Гордиев узел. Она выступила здесь как сильный человек.

И.К. – Как страшны все эти моменты, мысли, которые у нее были накануне. Что она думала в последний момент? Где похоронена? Ведь найдена ее могила?

П.Ф. – Есть примерный ориентир, место, где она была захоронена. Но точного места нет.

И.К. – Приблизительно?

П.Ф. – Да. Но, наверное, так оно и справедливо. Наверное, у Марины не должно быть могилы, потому что у поэта не бывает могилы.

И.К. – Она ушла, как ветер, да?

П.Ф. – Она ушла в тот мир, с которого она была. Тело для нее было не главным. У Гумилева тоже нет могилы. Вот как уходят абсолютные поэты.

И.К. – Трогательно – это были ее любимые слова. Она их часто говорила.