Выставка Альберто Джакометти

И.К. – Ирина, завтра открывается выставка. Это большое событие в культурной жизни страны. Выставка Альберто Джакометти.

И.Н. – Действительно легендарная личность в искусстве 20–го века. Поскольку был кумиром для художников многих поколений. Но именно в 20–30–е годы уже заявил о себе как очень мощный художник.

И.К. – А в чем?

И.Н. – И не обязательно скульптура. Здесь и живопись и графика. В чем он был необыкновенен? Да он просто родился, он жил искусством. Это тот, кого в действительности можно назвать одержимым художником, одержимым искусством. Начиная с пятилетнего возраста, когда он был отдан в руки отца, поскольку там один за другим рождались его младшие братья и сестры, то он, в общем–то, в довольно маленьком возрасте уже вошел в мастерскую отца и просто был рядом с ним, находился рядом с ним.

И.К. – А отец был художником?

И.Н. – Отец был художником, его дядя был художником, крестный его Куманье, известный швейцарский художник, был его крестным отцом. Крестным отцом его младшего брата, с которым их разделял всего лишь ровно год, был Фердинанд Ходлер, известный швейцарский символист. То есть он в этой среде воспитывался и рос. Это было для него также естественно. Тем более, что отец Джакометти, Джованни Джакометти, был известный художник периода Арнво, который был сосредоточен как все искусство Арнво на том, чтобы вокруг себя формировать среду. Не просто писать только картины, но и делать мебель, расписывать стены, создавать интерьер. То есть это была среда, в которой жил ребенок и воспитывался ребенок. Поэтому так естественно, что он стал художником, иначе и быть не могло. Ведь его брат, с которым их разделял всего лишь год, Диего Джакометти, стал тоже художником. Он был художником–дизайнером. Вам известно, что он был очень известным художником–дизайнером. Кстати, когда они приехали в Париж, то вдвоем они занялись интерьерами. Они были ангажированы на проекты для изготовления предметов в интерьеры современные. Это они делали лампы, абажуры, мебель, расстановку дома всего. Его младший брат Бруно Джакометти стал архитектором–дизайнером. То есть эта семья, которая взрастила художников.

И.К. – Такая мощная!

И.Н. – Да.

И.К. – А что было принято в семье? Что мы знаем о его детстве, о юности, о том, как он вставал на ноги, этот великий гений?

И.Н. – Он был очень впечатлительным ребенком. Он был невероятно впечатлительным ребенком и восприимчивым. По его воспоминаниям даже цвет и свет залитых солнцем гор вызывал в нем такой восторг и упоение, что он просто долго не мог придти в себя. Но я знаю, что когда он попал в Италию впервые и увидел произведения великих мастеров итальянского Возрождения, он тоже был потрясен до слез. В своих воспоминаниях он потом описывает, что для него это было большим потрясением, увидеть то, что ему казалось недостижимым. Поэтому он в действительности рыдал. В ранних его записях звучит мысль о том, что в детстве он был неисчерпаемо счастлив, потому что считал, что ему доступно все. Он мог изображать любую вещь, любой предмет, любое животное, человека. И вдруг, когда попадает в Италию и видит, как это делали мастера прошлого, он, конечно, испытывает потрясение. Он не выдерживает просто сравнения. Ему казалось, что ему все доступно. А тут оказывается, что есть те мастера, творчество которых, вот полет недосягаем, недостижим.

И.К. – Какой это хороший урок, что в искусстве всегда так. Есть что–то, что недостижимо. Он это понял сразу.

И.Н. – Он это понял и очень много копировал. Вот, кстати, первые годы его творчества вплоть до последних, он копировал и не стыдился своих штудий. Конрада Вица, Альберта Дюрера, он копировал Матисса. Ведь они с Диего, с его братом, были приглашены в дом Матисса, чтобы сделать интерьер его дома. И для того, чтобы понять и пройти это впечатление, он долго копировал вещи Матисса, чтобы проникнуться ими и создать для художника среду.

И.К. – Как интересно! То есть он входил таким образом и в чужой характер?

И.Н. – Да.

И.К. – И не стыдился учиться никогда?

И.Н. – Совершенно не стыдился. И на самом деле это удивительно, но это действительно одержимый человек. И мнение посторонних для него было собственно безразлично. Ему гораздо важнее было попытаться просто достичь того, к чему он стремился всю жизнь в своем творчестве. А это действительно недостижимо, ухватить и уловить суть жизненных явлений и проявлений жизни.

И.К. – Но это невозможно!

И.Н. – Это невозможно. Тем более, что он ненавидел само по себе изображение плоти. И с этим столкнулся еще в юношестве, когда он в реальности пытался передать реальность, он приходил к тому, что он изображает только внешнюю мембрану, ту плоть, которая, в общем–то, подвержена гниению, а суть человеческую, суть жизни не передает. И поэтому всю свою жизнь он преследовал вот эту цель – достичь до центра, до остова жизни, жизненной энергии.

И.К. – Его не интересовала живая плоть. Она была ему скучна и не интересна.

И.Н. – Но вот это отвращение появилось еще в юношеские годы. Ведь, на самом деле, отец в период его становления был как раз увлечен живописью Сезанна. Он переживал это увлечение как раз материальным миром. И пытался передать вот это сезаннистское увлечение плотским миром, особой реальностью. А у Джакометти же, Альберта Джакометти, у его сына, возникло это отвращение в этот период. Первоначально это в первое посещение Италии, когда он видит живопись старых мастеров, и понимает, что здесь нужно превзойти их для того, чтобы передать какую–то основу, жизненную энергию. Затем его опыт портретов. Портретируя как–то свою сестру двоюродную Бианку в Италии, он был крайне раздражен тем, что ему не удавалось передать, уловить суть жизни. Пишет он ее тело, а получает в итоге просто мертвую плоть, ничего не выражающую, не выражающую тепло жизни и энергию жизни.

И.К. – И что он тогда делает?

И.Н. – Он просто пытался ее убить, удушить, придушить Бианку для того, чтобы получить хоть какое–то впечатление. Я не знаю, для чего. Но вот этот гнев и протест против вот этого изображения внешней реальности, совершенно пустой и холодной внешне его крайне раздражает. А второй опыт, очень печальный опыт, когда он сопровождает в горы голландского библиотекаря. Он сопровождал его в качестве попутчика. Так как с детства жил в горах, он вызвался вести в Тирольские Альпы своего нового знакомого. И там просто мог наблюдать неожиданную кончину этого господина, который скончался от сердечного приступа на руках у Джакометти. Видеть, как живое до этого лицо вдруг застывает в маске холодной смерти, было огромным впечатлением для художника. Это было огромным потрясением его. И вот это неуважение к внешней оболочки, к гниющей плоти, которая на самом деле не является сутью человеческой, вот возможно оттуда.

И.К. – Вот этот опыт.

И.Н. – То, что называют его высоким стилем, вот эти бестелесные хрупкие фигуры, устремленные в высь, собственно, это вот передача духовной энергии человека, нежели его телесной плоти.

И.К. – Это такой взгляд на плоть совсем другой, что она может быть и такой, на то, что она может вдохнуть в нее жизнь.

И.Н. – Передать человеческую энергетику! Да, не случайно его вещи, любые, даже самая маленькая, небольшая вещь. А ведь бывали периоды, когда он делал микроскопические скульптуры. Вот у нас будет на выставке два сантиметра.

И.К. – Два сантиметра?

И.Н. – Два сантиметра голова. Но при этом, вы знаете, эта удивительная способность вещей Джакометти, произведений Джакометти концентрировать в себе такую энергетику, что они способны держать площади, огромные пространства, не только внутри музейные, внутри музейных залов, но и улиц. Не случайно он очень любил фотографировать свои произведения на улице. Выносил, даже останавливал движение для того, чтобы сфотографировать своих идущих. А то, откуда произрастает, вот тут я вспоминаю наш разговор с вами о том, что он совершенно не стеснялся копировать и что–то заимствовать. Вот эти его знаменитые идущие, они идут, исходят из его первого впечатления, когда он увидел дизайн дорожного знака, двигающегося человека, переходящего улицу. Это привело его в такой восторг, что он сделал целую серию идущих людей.

И.К. – Да. Которыми весь мир восторгается которые десятилетия. А что он был за человек? Какой был характер?

И.Н. – Он был очень впечатлительным. При этом очень ярко выраженным экстравертом. Поскольку обманывал людей своим безумным интересом, жадным интересом. Он был ведь очень талантливым слушателем. И человек, который готов был раскрыться ему, он его просто пожирал глазами, впитывал в себя. Но, прощупав, узнав все о человеке, он на какой–то момент буквально терял интерес. Вот так он разошелся с сюрреалистами, которых впитал в себя, как бы пережил это увлечение, и в какой–то момент мгновенно отошел, когда понял, что все.

И.К. – Исчерпал, да?

И.Н. – Он уже исчерпал свой интерес к ним. Пережил это в скульптуре и в тех объектах, которые сделал для них. И когда они уже посчитали его своим флагом, своим знаменем, взяли его в свои символы, вдруг оказалось, что он совершенно в стороне. Уже больше не интересен ему сюрреализм, он исчерпал его.

И.К. – Он насытился им как бы, да?

И.Н. – Он насытился им, пережил как детскую болезнь. Поэтому, конечно, здесь двойственное отношение. С одной стороны его очень любила артистичная богема Парижа. С другой стороны никто до сих пор не может сказать, кроме, конечно, брата Диего, что они были сокровенными друзьями Альберта Джакометти.

И.К. – То есть друзей не было, при всей такой раскрытости?

И.Н. – Его друзьями были все в какой–то момент. И в то же время никто не может сказать, что он прошел с ним рядом всю жизнь. Основным, конечно, его другом, его соратником был Диего Джакометти, его брат, который поддерживал его всю его жизнь. И, конечно, мать. Не отец, а мать. Вот чем больше я узнавала о Джакометти, тем больше я понимала его. Поскольку понятно, что отец взрастил его, но точно также он пережил увлечение творчеством отца, реализмом, импрессионизмом, все это прошел. И в какой–то момент вырос из этого. Но ему всегда было необходимо вот это материнское чувство всепоглощающей, прощающей любви, то, что его поддерживало.

И.К. – Красивая была женщина?

И.Н. – Он был сам необыкновенно красив и очень похож на свою мать. Я обращала внимание на то, как лицо с возрастом его становилось все одухотвореннее, необыкновенно красивым. Но при этом можно было сравнить это лицо, изборожденное морщинами, и с альпийскими скалами, вот с ландшафтами альпийских скал, и с какой–то вечностью. Потому что его лицо могло быть и лицом человека из древнего Египта. Пожалуй, он был как сфинкс. Он все впитывал и хранил в молчании больше всего. Но зато изумительно писал и выражал свои мысли. Поэтому все его увлечения были оправданы. Он прошел увлечение сюрреализмом, экзистанцеолизмом, феминологией. И вот в этом во всем находил собственные выразительные какие–то идеи для своих скульптур.

И.К. – Потрясающе! И не останавливался никогда! Он был такой увлеченный работой, поглощенный ею, да?

И.Н. – Да. К сожалению, даже многие проекты он так и не реализовал. Для Нью–Йорка он получил заказ в 60–м году. Начал этот проект, где решил воплотить квинтесенцию всего своего творчества. Это должны были быть три фигуры – идущий, большая голова и женская фигура. И вот над ними последние четыре года он работал не прекращая. Он так и не закончил этот проект, но на нашей выставке мы сможем увидеть один из вариантов этого проекта.

И.К. – Как он работал, была ли у него любовь, была ли какая–то личная жизнь или он был к ней равнодушен?

И.Н. – Как человек одержимый, с личной жизнью, конечно, у него было довольно сложно.

И.К. – Но говорят, что его вообще не интересовали женщины, да?

И.Н. – Вы знаете, его в женщинах интересовало нечто другое. Вот в 47–м году на 46–м году своей жизни он все–таки женился. Это была его модель Аннета. И вы знаете, его творчество преобразилось. Поэтому я не могу сказать, что его вообще ничего не интересовало. Вот эти бесплотные фигуры вдруг обрели на какое–то время плоть. И женские формы так или иначе в скульптуре появились. Вот все венецианки его с 47–го по 50–й год, ведь, это настоящие женщины, обладающие всеми женскими признаками и обаянием. То же самое в его живописи отразилось. В какой–то момент Аннета проявилась в его скульптуре.

И.К. – А потом?

И.Н. – Потом он вновь ушел. Это все–таки было увлечение не надолго. Хотя в его жизни появлялась Каролина. Проститутка Каролина, которая в 50–е годы потрясла его воображение. Он даже не думал, что человек может так излагать свои мысли. И проститутка Каролина надолго заняла в его творчестве свое место. Семь лет они не расставались. Он все время ее изображал.

И.К. – Ему было интересно ее слушать, вглядываться в ее мир, да? Вот в это удивительное?

И.Н. – Да. В человека совершенно неожиданного, необыкновенного, неожиданного просто для него.

И.К. – Фантастика! А как он жил? Что это был за дом, в котором он жил, привычки какие?

И.Н. – А у него не было дома. Вот как ни удивительно, у него, ведь, не было дома. Зная о бренности жизни, очень много размышляя о бренности жизни, он практически не имел собственного дома. Он считал, зачем влачить за собой такой огромный ком страстей, ненужных вещей. Поэтому он как бы ограждал себя от привязанностей к людям и ограждал себя от материального мира. Ведь всю свою жизнь он имел только одну мастерскую на улице Ипполита Миндрона в Париже и в отчем доме. Все остальное время он жил либо в гостиницах, в отелях, причем в самых не дорогих. Поскольку совершенно равнодушно относился к роскоши. Хотя мог бы быть очень богатым человеком. Он все это не то, что презирал, он просто этого не замечал.

И.К. – То есть ему это было не интересно, да?

И.Н. – Поэтому выставка, кстати, состоять из двух частей. С одной стороны это будет творчество Джакомети. С другой стороны – это взгляд на это творчество Джакомети одного из виднейших фотографов Европы Эрнста Шайдегера, который двадцать лет, на протяжении двадцатилетней их дружбы, фотографировал его в быту, во встречах с друзьями, с коллегами, в его доме в Малое, в отчем доме. Эти фотографии, их больше тридцати, они сопровождаются комментариями самого Шайдегера, и составляют такой творческий портрет художника. И вот там мы и видим вот это все равнодушие в быту, видим его в мастерской. И в комментариях звучит мысль Шайдегера о том, что он был равнодушен к своей одежде тоже. То есть он мог в этой же рабочей одежде своей и работать над скульптурой, и в заляпанной гипсом одежде точно также выйти. Его смущало только одно, что она могла плохо гнуться, эта одежда. А все остальное его совершенно не смущало. И когда работа в глине, а первая модель создавалась в глине, была не закончена, для того, чтобы она не высохла, если ему не хватало тряпок, чтобы обернуть эту модель, он снимал с себя пиджак. И мокрым пиджаком просто укутывал эту модель, оберегая ее от высыхания.

И.К. – Расскажите вы какие–то сценки, которые вы особенно любите.

И.Н. – Мне очень нравится его фотография с матерью. Когда вдвоем они сидят и молчат рядышком. И вот вдвоем, Джакомети, который уже перешагнул свой шестидесятилетний юбилей, и у него такое лицо человека, и мать как будто отражение его зеркальное. И вот они вдвоем сидят и смотрят. Мужское и женское начало, близкие друг другу люди. Он был увлечен теорией, что проявление человеческой жизни не в обыденности, а в том, что как раз мы не замечаем или то, что, с чем сталкиваясь, обогащает эмоции и чувства наши. То есть, переживая какие–то эмоции вне обыденной жизни, мы получаем тот опыт, который позволяет нам сконструировать вселенную. Поэтому он с таким восторгом Сартру рассказывал о том, какое счастье он испытал, попав под машину. Тот был просто потрясен. И включил это в свои записки о Джакомети. Потому что в Париже на площади Пирамид он попал под машину, сломал ногу. Это действительно была ужасная автомобильная катастрофа. Но Джакомети, неожиданно для всех, из этого вынес такую массу впечатлений, которую еще никогда в своей жизни не испытывал. Вот об этом, пожалуй, вот вспоминается.

И.К. – Какой характер!

И.Н. – Какая жажда впитывать все.

И.К. – Самое любимое его занятие только работа, да? Больше ничего не было ничего, что его увлекало?

И.Н. – Получается, что творчество – это единственное, что его держало в этой жизни, что увлекало в этой жизни. Вспомнился Набоков, который писал о том, что он с детства был подвергнут какого–то рода видениям. Вот эти видения сопровождали Джакомети всю его жизнь. На какой–то момент он с детства выпадал из реальности, надолго предаваясь своим видениям.

И.К. – Как красиво! Какой–то другой мир, в котором он существовал!

И.Н. – Ведь он был болен. И это наследственное заболевание – это эпилепсия. Поэтому эти видения, которые сопровождали его жизнь, на самом деле он больше жил с ними. И эти женщины огромные, свыше двух метров – это то, что ему привиделось еще в детские годы.

И.К. – То, что приходило во время приступов и после. Это как у Достоевского, который тоже жил с этими удивительными сущностями. Не даром говорят, что эпилепсия – это болезнь гениев.

И.Н. – Эпилепсия височной доли, об этом говорится, что это одна из форм эпилепсии.

И.К. – Болезнь гениев! Что–то происходит такое, что–то таким одаривается за эти муки, что невероятно определить.

И.Н. – Одна из первых поездок в Италию. Он в Венецию поехал с отцом и присутствовал на биенале в Венеции, одна из первых биеналей в 20–м году. И вот тогда же совершил поездку в Падую. И вот в Падуе сходил в капеллу. Она находится довольно далеко от центра города. Сходил в капеллу, где находится как раз произведение Джоте. Капелла, расписанная Джоте, его фрески произвели такое огромное впечатление на него, что, выйдя из нее, юноша рыдал не переставая. На какой–то момент он просто потерял сознание. И тогда ему привиделись эти огромные девушки, которые там шли насмехаясь. Неуклюжие, огромные, нереальные, не попадающие в такт с этим миром. Между тем они были тем явлением, тем видением, которое сопровождало его потом на протяжении всей его жизни. Вот эти все гигантские женщины, все эти великанши, которых он создавал, это вот попытка уловить это видение.

И.К. – Уловить этот ритм, другой какой–то в этой жизни, потрясающей.

И.Н. – Да, совершенно не совпадающей с ритмом реальной жизни.

И.К. – Я думаю, ему это было больше всего интересно то, что не совпадает с реальным миром. То, что нам кажется реальностью, может быть совершенно и не она.

И.Н. – А вот эта мысль совершенно не нова. Между тем, в контексте творчества его, довольно понятного, он сравнивал окружающий мир и реальность с кристаллом. И вот обычный человек видит мир только через одну грань. А он всю свою жизнь пытался вывернуть этот кристалл так, чтобы через все грани сразу человек мог осознать реальность бытия, правдивую реальность, подлинную реальность бытия.

И.К. – И все–таки ему удавалось, удавалось иногда.

И.Н. – Я думаю, что да, я думаю, что он все–таки достиг этого.

И.К. – Он прожил не такую большую жизнь. Шестьдесят с чем–то лет, да?

И.Н. – Шестьдесят пять лет. Но я думаю, что он так много воплотил в своей жизни, так много прошел …

И.К. – И перечувствовал, да?

И.Н. – Да. Что, думаю, что, наверное, для него этого было достаточно.

И.К. – А как он умер? Что с ним случилось?

И.Н. – Он пережил уход матери довольно тяжело. А потом, ведь, у него был рак желудка. Ему просто его прооперировали и он прожил еще два года и скончался в Швейцарии.

И.К. – Он знал, что уходит?

И.Н. – Да. Я думаю, что он совершенно осознавал. И смерть его всегда очень волновала. Его очень волновала смерть. Не случайно. Точно также с жадной такой энергией он общался с самоубийцами. Это, допустим, Рене Кревель, поэт французский, который в 20–е годы приехал в Париж и они организовали с друзьями такое агентство самоубийств. Джакомети был чрезвычайно интересен этот опыт. Он точно также жадно общался с ними. Но ни разу не пытался, конечно, покончить с собой. Хотя те молодые люди, молодая гвардия поэтов–авангардистов, делали это практически профессионально, по нескольку раз в год они там кончали с собой. И все–таки каждый из них, всем пятерым это удалось в конце концов.

И.К. – И все так или иначе ушли?

И.Н. – Так или иначе все ушли. Но вот их произведение, одна из первых попыток Рене Кревеля сначала иллюстрировал Джакомети в технике амфорта. Затем его друг Мишель Юрис, после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством, написал произведение, состоящее всего из тридцати страниц. И вот, кстати, сто пятьдесят листов литографии сделал на эту тему, сделал иллюстрации Джакомети. То есть в пять раз больше, чем само произведение.

И.К. – Как вам кажется, что его интересовало в этом опыте?

И.Н. – Наверное, вот эта грань между жизнью и смертью и возвращение в реальность, уход из реальности.

И.К. – Какая страшная грань!

И.Н. – Он себя и называл случайным нашим попутчиком. Что он здесь на какое–то время. Он жил, себя готовя все время к переходу.

И.К. – Бесстрашно как–то. Бесстрашно, а может быть сознательно посмотрел в эту щель. Он человек полета. Вот какой он по жанру, как бы вы определили?

И.Н. – Я все время говорила это слово. Он одержимый.

И.К. – Одержимый?

И.Н. – Он одержимый и этим объясняется все. И его яркая увлеченность, и его холодность, и его страстность. Он одержим. Он одержим был своей идеей. Это авторитет огромный в мире. Он воплощал и воплотил ее, то, о чем он говорил.

И.К. – И как не стареет, с каждым веком он становится …

И.Н. – Его вещи всегда будут очень современны. Поскольку он и ориентировался. Ведь, первая скульптура, которой он восхитился и ради чего стал скульптором, это была египетская скульптура. Вот эта голова древнеегипетского мастера его и потрясла. Он посчитал, что наконец он увидел живую скульптуру. А затем вот эти африканские скульптуры. Кикладская культура с ее скульптурой, с ее пластикой. Вот я думаю, что там, в искусстве веков до нашей эры он нашел неисчерпаемый магнит, то, что его привлекало.

И.К. – И то, что он хотел выразить.

И.Н. – Да. И то, что он хотел выразить.

И.К. – Он был путешественник?

И.Н. – Нет! Нет! Это был чрезвычайный домосед. И, пожалуй, его поездка в Нью–Йорк это было единственное большое путешествие в жизни, которое он предпринял.

И.К. – Как вам кажется, почему он не путешествовал? Ему казалось, что мир все равно там, где ты?

И.Н. – Он был таким мирозданием сам для себя. И впитывая других людей, он уже имел довольно много. Действительно был человеком с потрясающей головой, в которой заключалось очень многое. Я думаю, что это удивительное, что такой мастер был, что он есть. Это уже страница истории искусства. Причем, огромная страница истории.

И.К. – А какая изящная!

И.Н. – И очень повлиявшая на развитие искусства 20–го века и, думаю, на последующие поколения.

И.К. – И равных нет. У нас в гостях была Ирина Никифорова, искусствовед, заместитель заведующего отдела искусства стран Европы и Америки 19–20–го века музея изобразительных искусств имени Пушкина. Ирина Кленская у микрофона. Мы говорили о выставке, которая завтра откроется в пушкинском музее. Выставка великого изящного невероятного Альберта Джакомети.