Мир Горана Петровича

И.К. – Вы такой писатель, Горан, которого очень любят в России, потому что вы совершенно волшебный человек и книги ваши волшебные. О чем бы вы ни писали. И, может быть, мы начнем наш разговор с какой–то речи, с какой–то волшебной истории, которая сейчас вам не дает покоя и которая сейчас вас занимает.

Г.П. – Вы знаете, когда я работаю над какой–то рукописью, я все, что в это время вижу и переживаю, обязательно использую это. Это могут быть какие–то крупные вещи, а могут быть мелкие и маленькие, например, чье–то имя просто или чей–то внешний вид. Это может быть, например, то, как я увидел, что какая–то птица клюет свой корм.

И.К. – Мило жить в таком мире или нет?

Г.П. – Иногда это, действительно бывает очень приятно, а иногда нет. Дело в том, как я думаю, что писатель, работая над рукописью, всегда проходит несколько стадий. Одну из этих стадий я называю фазой прилежности. В этой фазе достаточно быть просто трудолюбивым и дисциплинированным работником. Например, садиться каждый день за рабочий стол в одно и то же время. Другая фаза – это фаза, в которой вам кажется, что все, что вы написали до сих пор, совершенно ничего не стоит. Вам кажется, что в мире нет такой книге, в которой были бы такие злосчастные, ничего не значащие страницы, такие, как вы только что написали. И третья фаза – это тогда, когда вам кажется, что все, что вы написали, – это великолепно. И вам даже начинает казаться, что это все не вы написали, а что все кто–то вам шепнул на ухо. И вам начинает казаться, что писатель – это просто проводник. Я вам сказал об этих фазах, но они могут сменять друг друга несколько раз в течение нескольких минут.

И.К. – Какая быстрота, а как к ним приспосабливаться? А что вам шепнули недавно?

Г.П. – Меня уже несколько лет мучает одна рукопись, которую я начал в начале этого тысячелетия. В общем–то, все в порядке, я написал несколько сотен страниц. Я знаю все, что будет дальше происходить. У меня там есть герои, которые ожили и зажили своей жизнью.

И.К. – А они оживают в какой–то момент?

Г.П. – Они не только оживают, их иногда потом бывает трудно контролировать. Бывают такие герои, которые требуют гораздо большего пространства, чем для них предопределил сам автор. И иногда нужно относиться строго, а иногда просто поднимаешь перед ними руки и говоришь, чтобы они делали то, что хотели. Вернемся к той рукописи, о которой я начал говорить. Там очень многое связалось вместе, в одно целое, но чего–то там не хватает. А что это что–то, чего там не хватает, я не знаю.

И.К. – Ваши книги – это такие таинственные странствия людей в мире, в жизни друг друга. Они перемещаются. И мне хотелось бы, чтобы вы рассказали подробнее о некоторых своих героях и о некоторых странствиях, потому что вы же странствуете вместе с ними. Мне хочется, чтобы мы попытались пройти по вашим солнечным лучам, солнечным нитям, которые всех соединяют в книгах.

Г.П. – Иногда мне бывает трудно даже самому сообразить, что в той или иной моей книге является чем–то заимствованным, а что придумано мною самим. Точно так же как и в жизни, когда происходит что–то и нам бывает трудно понять, что мы просто додумали, а что есть плод реальности. И, мне кажется, что это тоже хорошо, потому что было бы невыносимо жить только в одном мире реальности или в мире фикции. Я думаю, что все мои герои просто проходят через разные фазы этих фикций и реальностей.

И.К. – А вы? И как проходить через эти фазы? И в какой из них вам удобнее?

Г.П. – Я могу сказать о себе, что я писатель, а я всегда о себе это говорю с большим сомнением, потому что это слово имеет слишком огромное значение. Я выбрал себе это занятие в жизни, если, опять же, можно говорить, что я его сознательно выбрал, только потому, что это один из способов обороны, защиты. Если взять обобщенно и говорить метафорически, то писатель и люди некоторых других занятий, люди тонкие. Они могут только что–то написать, что–то сделать на обочине нашей цивилизации. И на этой обочине находятся рассказы, стихи и романы. И на обочине, а точнее говоря, на полях этой книги написаны такие вещи. А основной текст этой книги цивилизации – это руководство по применению. Руководство к употреблению какого–то технического продукта, способ применения какого–нибудь лекарства, например. Потому что мы превратились в потребительскую цивилизацию. И, я думаю, что чаще всего мы читаем инструкции по пользованию.

И.К. – Да, в жизни также. Как начинается ваш день, как он складывается, как вы выбираетесь по этим путям реальности? Какой вы человек? Писатель и человек – у вас это разные вещи? Кто вам симпатичнее, с кем вам проще?

Г.П. – Я работаю обычно компаниями. То есть, какими–то фазами, какими–то периодами. Мне кажется, что работа над прозой требует определенной непрерывности. Это, в общем–то, довольно просто объясняется, потому что стихотворение можно контролировать и держать в голове много–много дней. А если вы, работая над романом, сделаете перерыв в две недели, то тут уже вернутся к нему очень трудно. Я люблю работать только по утрам и только если это совершенно необходимо, я работаю вечером или ночью. Утром я себя чувствую незагрязненным. Обычно у меня бывает очень точный план на каждый день, что я буду делать в этот день. Например, если я работаю над романом, то все, что я читаю в этот день – это все поставлено на службу того, чтобы написать этот роман. Потому что писатель должен быть максимально, насколько это в границах его возможности, проинформирован о том, о чем он пишет. Я могу рассказать вам один эпизод. Мне был нужен стеклянный предмет для этой книги. У меня жена археолог, она работает в музее. Я попросил, чтобы она из библиотеки этого музея принесла мне все книги, которые посвящены стеклоделанию. И я прочитал несколько таких книг историков искусства, где они писали о том, как делалось письмо, как стекло впервые попало в Сербию, как оно туда привозилось. Я оттуда узнал очень много интересных сведений. И, разумеется, там были описаны все возможные предметы, которые могут быть сделаны из стекла, начиная от обычного стакана и заканчивая средневековыми круглыми стеклами для окон. Тем не менее, я чувствовал, что ни один из этих предметов не тот, который нужен для моей рукописи. И тут я посмотрел в окно и увидел там двух мальчиков, которые играли там в стеклянные шарики. И тут я понял, что это как раз тот предмет, которого мне не хватало. Вы знаете, если отставить шутки в сторону, то я уверен в том, что писатель должен быть очень хорошо проинформирован о том, о чем он пишет. И вот как сказал один из классиков сербской литературы, что писатель, который пишет о девятнадцатом веке, должен точно представлять себе, как выглядел подсвечник девятнадцатого века, притом, что он даже необязательно должен его описывать. Но это нужно для того, чтобы он вызвал у читателя доверие. И, конечно, этот опыт абсолютно неповторим, потому что нельзя найти двух людей, у которых был бы одинаковый подход относительно одного и того же предмета.

И.К. – А вы можете вспомнить какую–то историю, как со стеклом, но то, что связано с личным опытом?

Г.П. – Как многие говорят, один из лучших моих рассказов называется "Ближний". Это метафора, библейская метафора, я бы сказал. Это история про человека, который потерялся в многоэтажном жилом доме, который является своеобразной метафорой вавилонской башни. А сама идея написать этот рассказ происходит от совершенно конкретного события. Мы жили в четырехэтажном доме. Как–то раз, поздно ночью, кто–то позвонил в дверь, я открыл дверь и увидел старуху. Она стояла перед дверью в ночной рубашке. Это была старуха, которая жила этажом выше. Она была старая и, видимо, уже не очень хорошо все понимала. Но тот тон, которым она мне сказала: "Сынок, я не понимаю, где я. Я потерялась". И вот этот самый тон, которым она это сказала, заставил меня позже написать этот рассказ. Это, в общем, история о том, как мы далеки друг от друга, даже не смотря на то, что мы живем на одном этаже или в одном подъезде.

И.К. – Как легко растеряться и как страшно потеряться. Вам страшно потеряться?

Г.П. – Вы знаете, я думаю, что мы все, как цивилизация, потерялись. И мы все очень далеко ушли от того, что можно было назвать божьим словом. Например, мы все удалились от нашего языка, мы отделились от него. Очень часто то значение, которое мы придаем словам, отличается от того значения, которое написано в словарях. И иногда те слова, которые мы говорим, напоминают мне пустые стручки от фасоли или от гороха. Ты его берешь в руки, открываешь, а там ничего нет.

И.К. – А как жить?

Г.П. – Я думаю, что самый лучший способ, как можно жить, – это то, чтобы каждый из нас старался делать то, что сам он хочет и может.

И.К. – Это не утратить волшебное отношение к вещам, к жизни, к людям? Как вам это удается? Писательство – да? Это ваша оборона, а что еще спасает?

Г.П. – Вы знаете, я все еще продолжаю верить в литературу, хотя, как я говорю, это уже устаревшая дисциплина. Она превратилась в такое ремесло, которое, в общем, мало кому нужно уже. Это своего рода такая экзотическая деятельность. Я верю даже, прежде всего, не в писательство, а в читательство. Я говорю часто, а может это уже и не свежая мысль, что одна из немногих интимных дисциплин, оставшихся в мире человеку – это чтение. А сейчас мы сталкиваемся с тем, что называется террором публичности, великого брата, большого брата и так далее. Я все еще верю в искусство, потому что искусство помогает людям обнаружить в себе то, что в них есть хорошего и даже дает им определенный стимул, чтобы это хорошее развивать. Я верю в семью.

И.К. – Что для вас в семье важно и как сохранить семью в век, когда рушиться все?

Г.П. – Я думаю уважение важно и это, видимо, самое важное. Конечно, важно и то, что мы называем любовью, но самое важное это, по–моему именно уважение.

И.К. – Но вы как–то так с усмешкой сказали про любовь. Что вы имели в виду, усмехаясь?

Г.П. – Я усмехнулся потому, что вообще–то это само собой разумеется, что для семьи нужна любовь, а я об этом забыл сказать с самого начала. И вообще, когда я выбираю то, о чем писать, меня больше всего интересуют какие–то пограничные ситуации. Та тонкая линия, которая отделяет трагедию от патетики. Или, например, миф и история – что их разделяет. Что происходит как раз в тот момент, когда одно превращается в другое? Например, когда великая любовь превращается в ревность. Что это за момент, тот самый момент, когда мы, нажимая на кнопку пульта, считаем, что мы что–то меняем? Когда наступает тот момент, когда мы начинаем лгать?

И.К. – А когда он наступает, вот интересно? А вам удалось узнать?

Г.П. – Я думаю, что ни на один из этих вопросов, которые я вам задал, я еще не нашел ответа. Но я, просто как человек и как писатель, эти вопросы ставлю. И я думаю, что некоторые вопросы заставили подумать об этом каких–то читателей. Сейчас, действительно, такая цивилизация, и я сам иногда живу таким образом, что я не задаю себе слишком много вопросов. Например, я не спрашиваю себя: действительно ли я хорошо поступил или нет, обидел ли кого–то или нет и так далее, и так далее.

И.К. – Вы не задаете вопросы, потому что не хочется утруждаться или потому что страшно найти ответ, или понимаете, что вы кого–то обидели? Мне кажется, что это очень важно. Это не позиция отойти от этих вопросов?

Г.П. – Я думаю, что с каждым человеком так происходит. Я думаю, что наша цивилизация заставляет нас так жить, она требует от нас этого, и она нам говорит: "Ну, что мы сейчас будем задавать себе вопросы: а достаточно ли мы внимательны к нашим родителям или к нашим детям? Достаточно ли мы времени уделяем на них?"

И.К. – Это бессмысленно? Мы на них все равно не ответим, так?

Г.П. – Вы правы, что нет времени на это. Но роль литературы именно обратить внимание на детали. Детали больше никого не интересуют, ими никто не занимается. Для этого нет времени. Мы по дороге сюда зашли в магазин и там, в частности, есть интернет–кафе. И я там увидел такую картину, которую уже видел сто раз, и вы ее, вероятно, видели и наши слушатели, вероятно, видели. Информацию сейчас получают быстро. Но эта информация очень ущербна. И если сейчас взять в окошке написать любое понятие, то вы получите в качестве объяснения этого понятия миллион разных толкований. А вы прочитаете только два–три–четыре. А литература занимается как раз обратным совершенно. Один из лейтмотивов всей моей прозы – это вопрос о времени, как сербы воспринимают время. Хотя я не думаю, что это характерно только для сербов, но, тем не менее, они очень часто живут или только в прошлом или только в будущем. Именно поэтому настоящее и не выглядит особенно приятным. У Сербии есть одна проблема, она не имела непрерывности развития, как это было в других странах с более счастливой историей. Я думаю, что сербы гостеприимный народ. Они любят сидеть в кафе, любят знакомиться с людьми. Но трудно все это обобщать.

И.К. – Это очень точно – любят сидеть в кафе общаться и легко общаются. Я была в Сербии, и удивляет радость, с которой люди входят в контакт.

Г.П. – Мне тоже кажется, что это так. Но это не мое дело говорить о таких вещах.

И.К. – А чье же, как не ваше? Там очень красивые люди, красивые и певучие. У них красивые глаза. Какая ваша любимая песня или сказка?

Г.П. – Есть несколько песен.

И.К. – О чем они?

Г.П. – Ну, о любви, конечно. Иногда о счастливой, иногда о несчастливой. Это очень красивые мелодии. Кстати, некоторые из них даже не сербские по происхождению, но мы уж так традиционно их считаем своими.

И.К. – Хорошо, а вот с двумя женщинами, с женой и дочкой, как вам живется в такой женской семье?

Г.П. – Я чувствую себя очень приятно. Я чувствую себя защищенным.

И.К. – Защищенным?

Г.П. – Вы знаете, когда еще не было Интернета, я свою жену назвал Гугл, потому что она у меня была программой для ответов на любые вопросы. Я мог ее попросить, например, найти все, что возможно о том–то и том–то. И она мне все всегда находила.

И.К. – Ничего себе.

Г.П. – Но, а если говорить серьезно, то я всегда чувствовал очень серьезную поддержку в семье, в частности, моей жены.

И.К. – Это очень важно. Без этого не выжить.

Г.П. – Да, это так. Но, тем не менее, я чувствую потребность сказать об этом вслух даже там, где она это не услышит.

И.К. – Как хорошо! Ну, а если приедут гости, чем будете угощать? Вы вообще открытый человек?

Г.П. – Да, я открытый человек. Мы любим гостей. Если к нам собираются прийти гости, то мы всегда найдем какое–то общее решение, потому что я ведь не умею готовить.

И.К. – А что любите есть?

Г.П. – Но я всегда хожу на рынок.

И.К. – И что покупаете?

Г.П. – Ну, например, сыр, овощи, фрукты, мясо.

И.К. – Что скажут? да. Вы такой покорный муж?

Г.П. – Да, все, что она скажет и еще кое–что.

И.К. – А есть ли у вас семейное блюдо какое–нибудь? Интересно было бы получить от вас рецепт.

Г.П. – Я очень люблю читать поваренные книги, но сам приготовить по рецепту я вряд ли смогу. И я считаю, что кухня – это очень важное место в квартире.

И.К. – Как ваши герои говорят: возьму немного солнечного света, немного родниковой воды.

Г.П. – Да.

И.К. – Назовите пейзаж в Сербии, который вы больше всего любите? Это мой любимый вопрос. Я его задаю всем, кто ко мне приходит.

Г.П. – Трудно сказать – их несколько. Но один очень волнующий пейзаж – это горы в восточной Сербии. Там очень маленькая плотность населения, там почти никто не живет. Это всегда выглядит, как картинка или иллюстрация к какому–то мифу. Есть еще один пейзаж – это вид Дуная. Это очень мощная река. Еще очень красивый район – это область, которая находится в Шумадии. Там очень мягкий, благоприятный климат для возделывания винограда. Это область холмистая. Там такое ощущение, что, как говорят, если плюнуть на землю, то тут же что–то вырастет.