Анатоль Франс раскрывает нам глубины нашего коллективного бессознательного

И.К. – Мы будем читать и перечитывать. Во всех искусствах художник изображает только свою душу. И в какой бы костюм он не одевал свое творение, она по духу современна художнику. Художник либо отдает своим творениям собственную жизнь, либо вырезает марионеток и одевает куклы. Анатоль Франс – наш сегодняшний герой.

Е.Ж. – Он вошел в литературу как поэт, но его поэзия в первый период творчества была во многом подражательна. Она была написана в парнасском стиле. То есть, в стиле тех самых поэтов, которые приходили к его отцу. Видимо он так их любил и так любил их поэзию, что первый опыт свой юношеский он посвятил этим самым парнасцам. Создал свои первые стихотворные сборники – это "Золотые поэмы", "Коринфская свадьба". Эти два поэтических сборника Анатоля Франса являются в какой–то степени подражательными парнасской школе. Я хочу сказать, что ничего плохого в этом нет, писатель и поэт всегда начинает с подражания. Вспомним первый сборник Некрасова, который обругал Белинский. Он сказал, что Некрасову не стоит больше заниматься поэзией. Представляете, если бы он послушался Белинского. Так что, эта подражательность свойственна и естественна.

И.К. – Это один из этапов. Нужно понять, как петь. И это нужно по чужим нотам начинать.

Е.Ж. – И, слава богу, Анатоль Франс не стал поэтом. Он, конечно, прозаик и у него есть романо–эпическое дыхание. Если он отдал бы дань поэтическому таланту и отказался бы от романо–эпического дыхания, то мы бы не получили ту россыпь великолепных текстов, чтение которых просто высочайшее наслаждение.

И.К. – Анатоль Франс, из разговоров с Сандрой Кемери: "Красота и правда – близнецы, родившиеся из природы вещей. Чтобы их оценить, надо их любить, нужно терпение и справедливость. Во всем я ищу красоту. Я бы с таким правом мог бы сказать истину, ибо для меня истина – это красота. Поверьте, красота – наш верховный учитель". А его судьба какая? Он был благополучным человеком?

Е.Ж. – Он же книжник. Он жил в своем мире, писал и был успешен и многое предвидел. Он умер в 1924 году, когда ему было ровно восемьдесят. Он родился в 1844 году, а год смерти у него 1924.

И.К. – То есть, у него была большая, достойная жизнь?

Е.Ж. – Да, это так. Причем многие романы у него возникали как пророческие романы. Когда он писал "Боги жаждут", на основе опыта французской революции восемнадцатого века, это 1798 год, то он, на самом деле, предвидит и третий рейх, и тридцать седьмой год. И все то, что порождает революция, которую сначала делают романтики, а плодами которой пользуются подонки. Роман "Боги жаждут" – гениальный роман. Я назову точную дату его написания – это двенадцатый год. Это за два года до первой мировой, за двадцать пять лет до тридцать седьмого года и тридцать девятого года, до прихода фашистов к власти и сталинских репрессий. Это за пять лет до русской революции и прочее, и прочее. И в этом потрясающем романе "Боги жаждут" расписано все. Когда читаешь, то думаешь: "Господи, о какой эпохе идет речь, это же опыт моих родителей. Это же опыт России". И здесь мы сталкиваемся с очень странным феноменом. Вроде бы книжник и вроде бы далек от действительности, и вроде бы далек от реальности, но при этом он эту реальность воспринимает по принципу, по сути, не по мелочам. Так было и так есть, и так будет. И все революции похожи одна на другую. И все диктатуры похожи одна на другую. И лозунги одни и те же, и продажность одна и та же. И с людьми происходят такие перипетии и такие изменения, с точки зрения человеческой природы, что непонятно, зачем нужно было совершать эту революцию.

И.К. – Анатоль Франс из разговоров с Сандрой Кемери: "Я люблю будущее больше, чем думаю. Гордое молодое поколение, столь дерзкое и уверенное в своей молодости хочет отшвырнуть в прошлое творение великих умов прошлого, хочет ступить на путь еще неизведанный и такой отчаянно смелый, что даже мечта не отважится туда ступить. Молодежь из нового хочет сделать еще более новое, из моднейшего – ультрамоднейшее. Счастливая юность, верящая в свои чудеса, – возобновление вечно обновляющихся сил. Они хотят разрушить, чтобы создать. Они уничтожают все, чтобы начать сначала. Им нужно во что бы то ни стало новая азбука новой жизни. Или они забыли атавизм, который носят в своей плоти, крови, мозгу? Или то, что мы отрицаем, не существует? Когда я говорю о молодости, я полон вопросов, размышлений, желаний. Как было бы хорошо вновь стать молодым, повернуть с дороги, ведущей к могиле, верить в ослепительного химера, добиваться невозможного до тех пор, пока оно не станет возможным".

Е.Ж. – В этом смысле Анатоль Франс очень созвучен, например, с романом Достоевского "Бес". Я имею в виду произведение "Боги жаждут". Один из них глубоко верующий человек, я имею в виду Федора Михайловича, а другой атеист и плюс ко всему еретик. А как сходятся они в мироощущении и понимании революции и революционного движения. Причем Франс собрал генезис всех европейских революций, которые были до и после. Понятно, что революция была и в Англии в 1649 году и понятно, что революция была в Голландии. Еще революция была в Америке. Но генезис всех последующих революций, я имею в виду две русские революции – это, конечно, французы. Не случайно князь Кропоткин, известный анархист, пишет про историю французской революции, пытаясь найти аналоги русской революции у французской революции. И это делали все, и Анатолий Франс это прекрасно почувствовал за пять лет до возникновения революции в России.

И.К. – Он почувствовал, что все будет, если не остановиться.

Е.Ж. – "Боги жаждут" – это очень серьезное произведение.

И.К. – А что мы знаем про Анатоля Франса? Какой он был?

Е.Ж. – Честно говоря, его так называемая жизнь не очень большая на события. Он все события переводил в книги.

И.К. – Это был его какой–то внутренний, виртуальный мир?

Е.Ж. – Понимаете, он был предвестником того, что мы называем интеллектуальным романом. Он писал во многом похоже на то, что мы сейчас называем интеллектуальным детективом, например. И Франс стоит у истоков этой литературы, я уверен. И сейчас, если вы придете в любой магазин и увидите книгу, например, "Клуб Данте", то это сейчас очень популярно. Потому что читатель через развлечение собирается получить образование. Алгоритм его романа спасителен. Он понимал, что человека нужно развлекать и образовывать, просвещать одновременно. И если проводить какой–то итог, то Анатоль Франс – это, конечно, традиция французского просвещения. Он просветитель, который страшно любит семнадцатый век, век просвещения, век разума. Он любит его, может быть, излишне даже, излишне даже увлекается им. Но не нам судить, где останавливаться писателю. Вот, мы читаем сейчас Артуро Перес–Реверте "Фламандская доска" или "Кожа для барабана", например, а ведь это стиль Анатоля Франса, на самом деле. "Харчевня королевы Гусиные Лапы" и "Суждения господина Жерома Куаньяра", "Современные истории" – тетралогия, где речь идет о жизни Франса и кто будет следующий кардинал в Ватикане. Этот спор идет даже в будуаре проститутки, потому что там собираются значимые политики, и кардинала выбирают в этом будуаре. И вот это вот смешение всего и вся, эта книга, этот дискус, – это даже не один роман, а это тетралогия. Вот вам роман–сериал на одну и туже тему, вот вам роман–триллер, как бы мы сейчас сказали интеллектуальный триллер. И что интересно с Анатолием Франсом – это то, что он никогда не замыкался, как большинство начинающих писателей в свою скорлупу: "У меня болит и на этой боли сосредоточен весь мир". А Анатолий Франс всегда хотел быть понятным, популярным, доступным эрудитом и при этом писателем, который несет читателю образование. Он как будто предвидел, что скоро эпоха человека читающего закончится. Я бы всем советовал, кто любит интеллектуальный триллер, вернуться к Анатолю Франсу и прочитать его "Восстание ангела", прочитать его "Боги жаждут" – это его лучшие романы. Прочитать его "Современные истории", "Таис".

И.К. – "Таис", кстати – это рассказ–размышление о боге, о том, какая плата за смирение ждет.

Е.Ж. – Совершенно верно. Эта книга также еретична, как и "Прокуратор Иудеи".

И.К. – "Каждый из нас стремится к тому, что радует его, и цель у всех нас одна – счастье, несбыточное счастье"

Е.Ж. – Я бы посоветовал еще посмотреть его "Перламутровый ларец" и параллельно с "Перламутровым ларцом" взять замечательную книгу современного французского писателя Мишеля Турнье "Гаспар, Мельхиор и Бальтасар". И если вы возьмете сборник рассказов "Перламутровый ларец" и возьмете роман Турнье, то увидите, что Турнье очень хорошо знаком с творчеством Анатоля Франса. А это уже постмодернизм и суперсовременная литература, и получается, что Анатоль Франс страшно современен. Он угадал этот жанр интеллектуального триллера, он угадал смерть читающего человека. И предвидел, что с этим надо бороться, и культура увядает, культура уходит. Он сам себя осмыслял, как человека культуры, как воплощение культуры. И это мы увидели. И свое образование, и свой интеллект, и свою эрудицию, и свои помыслы он отдавал просвещению – это была его цель.

И.К. – Анатолий Франс из разговоров с Сандрой Кемери: "Человеческие истории все одинаковые. Века здесь ни при чем. Истории повторяются, как мода, вообще, как все в мире. Серьезной эволюции следует ожидать только от технических достижений. Они могут сделать человека более человечным. Но только тогда, когда он проникнется к себе достаточным отвращением"

Е.Ж. – Многие вещи, еще раз говорю, очень пророческие. Потому что, если вернуться к роману "Боги жаждут", то там Гамлен, художник, главный герой, вступая в союз с якобинцами, теряет свой художественный дар и перестает быть мужчиной, происходит изменение человеческой природы, он становится необычайно жесток и холоден. Потому что приговоры на гильотину становятся уже конвейером и гильотина начинает рубить голову тем, ради которых совершалась эта революция. И при этом не забывайте, что это двенадцатый год. Когда я читал, то был поражен этим пророчеством и прозрением. Люди стоят за хлебом в голодном Париже, потому что хлеба нет и ходят шпики, шпионы, которые выуживают за хлебом разговоры. И, если кто–то начинает ругать власть, то его тут же отправляют в тюрьму. Трибуналы заседают в бывших церквах, и все стоят, боятся и дрожат. И система доносов распространена. Если ты открыл молитвенник, если жест твой напоминает священника, то это приговор. Если ты из бывших аристократов и твоя речь не похожа на речь простолюдина, ты подписываешь себе приговор, поэтому лучше стой и молчи. Нам показывают, что то жилье, где расположена квартирка Гамлена, пустеет. Потому что то одного схватят, то другого схватят. Это прямо тридцать седьмой год.

И.К. – Страшный роман.

Е.Ж. – Это страшный роман, описывающий французскую революцию. И Гамлен ради этой призрачной цели теряет всю свою человеческую природу. Висит эта картина, на которой изображено страдающее лицо Ареста, где есть проблеск гениальности. Эта картина не продвигается дальше, потому что у него нет уже сил закончить это полотно.

И.К. – Дар ушел. То есть, зло убивает дар.

Е.Ж. – Такая полисемантика. Столько выходов на разные сопоставления, аллюзии, что удивляешься тому, как можно было в двенадцатом году такое предвидеть, весь алгоритм, например, нашей культуры, анализируя только документы французской революции. Можно сказать, что это в жанре романа–предупреждения даже написано: "Не делайте больше революций". В какой–то степени – это антиутопия. Здесь из Анатоля Франса все сразу выходит, сопоставляется и прочее, и прочее.

И.К. – А "Остров пингвинов"?

Е.Ж. – "Остров пингвинов" – это не мое любимое произведение, честно говоря. Хотя, когда я учился на филфаке, нам его впихивали, потому что видели в нем советскую идеологию. И еще "Кренкебиль", этот несчастный.

И.К. – А почему нелюбимое?

Е.Ж. – Я не люблю, когда автор сводит к идеологии. Я помню, возмущенный этим, прочитав статью Симонова, я пытался найти связи. И первое, что я сделал, я взял в библиотеке соответствующий том в том самом печатном издании, взял "Восстание ангелов", с восторгом его прочитал и понял другого Анатоля Франса, и понял, что не того Франса нам преподавали. Это памфлет, политический памфлет, очень простой, с минимальной художественностью. И не нужно было делать из этого самое яркое и глубокое произведение замечательного французского писателя. Нам только говорили на лекциях о "Боги жаждут", потому что роман был обоюдоострый. Нам не советовали его читать, потому что каждый, кто прочитал бы этот роман, увидел бы там такую антисоветчину и такое диссидентство, что мало бы ни показалось. Мы говорили немного о "Преступлении Сильвестра Боннара", мы совсем не говорили о "Таис", потому что это мистика, а мистика никому не нужна. Мы не говорили о "Перламутровом дворце", мы не говорили о другой части Анатоля Франса, мы не говорили о "Современной истории" – это самые важные части, на мой взгляд. Поэтому "Остров пингвинов" как–то выпадает на мой взгляд. Может быть кто–то со мной не согласится.

И.К. – "Таис" мистическая и странная вещь, может быть, мы немного о ней расскажем.

Е.Ж. – Самое интересное, что создает там Анатоль Франс – это то, что он воссоздает там эпоху, когда и возникали всевозможные ереси, на мой взгляд. Ересь, как известно, в переводе означает выбор. Он берет сложный момент истории христианства, когда христианство еще не стало каноном, а было одним из многих учений. Он рассказывает нам о пышной культуре позднего эллинизма и расцвете Александрии, о расцвете библиотеки Александрии. Это были интеллектуалы, которые жили как раз вот этой вот вариативностью мышления, они близки самому Анатолю Франсу, который, на самом деле, никогда не придерживался никакой догмы, никогда не придерживался никакой четкой и ясно выстроенной идеологии. Его всегда интересовал диалог, диалект. И там показывают пышную жизнь поздней античности, которую Анатоль Франс восстанавливает, как археолог, интеллектуальный археолог. Он создает виртуальную реальность а–ля Флобер, "Саламбо". Вы упиваетесь этим текстом. И вот появляется монах Пафнутий, который создает свой монастырь. Это же еще один из первых рассказов о монастырской жизни, которые станут потом столь популярны в средневековье. Это также и упоминание Таис – прекрасной блестящей проститутки, куртизанки, которая сама являет собой какую–то часть этой поздней эллинистической культуры. Культуры, которая еще не знает христианства, которая еще не знает десяти заповедей Христа. Такова история. Анатоль Франс на самом деле раскрывает нам какие–то глубины нашего коллективного бессознательного. Все равно у нас эти демоны есть, и этот Пафнутий, который по средневековой легенде становится духовным наставником Таис и должен ее привести к истинной вере. И тут Анатоль Франс, как истинный еретик, истинный эстет показывает, что Пафнутий где–то, в какой–то степени напоминает соответствующий рассказ Толстого "Отец Сергий": соблазн, плоть, страсть. И он переписывает средневековую легенду с точностью до наоборот. В этой схватке любви, плоти, страсти и христианской аккеллы, побеждает первое – Таис. Конечно, это страшно с точки зрения религии, но с точки зрения изображения искусства, погружения в определенную часть истории это просто великолепно.

И.К. – Но он погибает?

Е.Ж. – Понимаете, там все сводится к этой победе. Понимаете, если бы я бы был на месте Анатоля Франса, то я бы где–нибудь остановился, а он не знает удержу и в этом его ответственность. И читатель должен делать выбор сам. Но, с точки зрения эстетики, это безупречно. С точки зрения веры, это, конечно, требует серьезной корректировки и серьезных размышлений и прочего. Вот таков вот Франс. Вы знаете, он, конечно, очень похож на Дон Кихота – классическая бородка, усики. У него явная театральная внешность и такая легкая.

И.К. – "Мне бы хотелось", – говорил Анатоль Франс, – "чтобы по–прежнему создавали прекрасные новеллы. Мне бы хотелось, чтобы писали изящно и легко, а также коротко. Ведь именно в этом, не так ли, высшая учтивость писателя? Не огорчайтесь, не надо чувствительности. Покоримся тому, что неизбежно. Есть вещи, перед которыми возмущение переходит в покорность. Чтобы прогнать нависшие тени, лучше–ка я вам расскажу, о чем я сейчас думаю. Угадайте–ка".