Что такое поэт сегодня?

И.К. – "Пасмурно в нашей провинции… Хорошо бы в путь!

К ясновельможным краям, где остроколючий каштан

И грецкий орех в темно–зеленой шкурке

Падают, колотясь о щербатый гранит мостовых".

Бахыт, удивительная судьба: вчера в Америке, сегодня – в Москве. Не смущает поэта такой ритм жизни?

Б.К. – Когда я жил в России (хотя я и сейчас живу в России), давным–давно, я еще был студентом, денег не было, я как–то поймал себя на мысли, что обнаружились какие–то приоритеты. Приоритет заключался в том, что всегда находились какие–то скудные деньги на билет, чтобы, минимум раз в два месяца, куда–нибудь ездить. Обычно это был Питер либо что–то еще. Видимо, казахская кровь сказывается: кочевник есть кочевник.

И.К.– А в чем еще сказывается казахская кровь?

Б.К. – В кочевничестве, в любви к семье: и к родителям, и к детям.

И.К. – А что значит "казахский характер", когда вы вспоминаете своих предков?

Б.К. – Основное качество казахского характера, честно говоря, по–моему, безобидность. Казахи никогда ни с кем не воевали. Кроме того, терпимость и ощущение свободы вокруг себя, вот этого самого простора, кочевнический дух, дух степи.

И.К. – Ты понимаешь пространство и знаешь ему цену.

Б.К. – Совершенно верно: понимаешь пространство, знаешь ему цену, знаешь, почему ты сегодня там, завтра – здесь, понимаешь ценность каких–то клановых и, главное, семейных связей. У казахов очень крепкие семьи, как правило. Я имею в виду не то, что они не ссорятся с женами, это вертикальные отношения: к родителям и к детям. А, кроме того, я, как большой женолюб, не могу не похвалить нацию своего папы за равноправие женщин.

И.К.– Равноправие ли?

Б.К. – Абсолютно. Особенно по сравнению с соседями – таджиками и узбеками. Женщина – равноправный член казахского общества. Поэтическая профессия – это очень странная профессия, она сродни, в известном роде, профессии балетного танцора, который, в принципе, отживает свое к сорока пяти годам. Однако, всегда находится Майя Плисецкая, которая в 80 лет выходит на сцену и артритными ногами все равно очень красиво танцует, правда?

И.К. – Да! Но, простите, Бахыт, мне кажется, у поэта более счастливая судьба, он и в 80 может вдруг почувствовать вдохновение.

Б.К. – Конечно, нет! Для того, чтобы писать стихи после … Есть такой большой русский поэт, Александр Межиров, который говорил:

"Все то, что Гете петь любовь заставила

На рубеже восьмидесяти лет,

Как исключенье, подтверждает правило,

А правила без исключенья нет!

А правило – оно бесповоротно,

Всем смертным надлежит его блюсти:

До тридцати поэтом быть почетно

И срам кромешный – после тридцати!".

Я, конечно, не соглашусь с этим возрастом, но после сорока лет поэту также трудно оставаться поэтом, как женщине поддерживать себя в приличной внешней форме.

И.К.– Почему?

Б.К. – Потому что происходит естественный процесс усталости от жизни, и не случайно невероятное количество самых даровитых поэтов погибает в 37–40 лет. Или перестают писать надолго. Первый возраст кризиса поэта – 27. Это смерть Лермонтова, это смерть Есенина в 25. Второй возраст кризиса – 37. Это Пушкин. Это Ходасевич, который прожил до 48, но перестал писать в 37. Это Блок, который прожил до 40, но перестал писать в 37. Это очень–очень роковая цифра, на самом деле. Дело в том, что просто быть поэтом – это как путь в гору: с каждым годом все тяжелее и тяжелее.

И.К. – Дышать тяжелее?

Б.К. – Писать тяжелее. Для того, чтобы писать, нужен материал. Материал для поэта – это его жизнь. Опыт показывает, что нормальный человек, Homo sapiens, как нас Господь Бог создал в качестве пещерных людей, к 40–45 годам обязан успокоиться. Он уже должен думать о внуках, о том, что подрастут детки и принесут мамонта. У него затупляются чувства. О чем тогда писать? Все понятно. Тютчев с 35 и, по–моему, до 55, вообще ничего не писал, пока не влюбился в Денисьеву. У Фета был перерыв 15 или 20 лет, тоже совпадающий с этим возрастом. Хорошо, у них нашлась новая энергия. В принципе, жить надо как–то активно. Задача поэта, художника – понять жизнь во всех ее аспектах, во всех ее гранях, увидеть ее со всех сторон.

И.К. – Если удастся.

Б.К. – Если, конечно, удастся. Кто у нас самый–самый? Какой–нибудь Микеланджело, Леонардо, Бетховен. Это люди, которые ощущали полноту жизни.

И.К.– Но жутчайшее страдание одиночества.

Б.К. – Естественно. Страдание одиночества и многие другие недостатки.

И.К. – Слушаю Бетховена и думаю: тоска какая! Как мог человек пережить это, как это мог в себя вместить?

Б.К. – Меня довольно часто спрашивают: "Бахыт, почему у вас стихи такие мрачные?". Я всегда отвечаю одно и то же. Во–первых, найдите мне пример оптимистического стихотворения в русской или иной поэзии, а, во–вторых, как писал Баратынский, "душа певца согласна, излитая,

разрешена от всех своих скорбей,

и чистоту поэзия, святая,

и мир отдаст причастнице своей". Задача поэта пострадать "за людев", а то, что он производит – это уже очищенное. Это то, зачем он существует, чтобы людям облегчить задачу перенести мировое страдание. Он пусть пострадает – ничего. Ему господь дал талант музыку написать, пускай поживет.

И.К.– Случай посылает путешествия, как случай посылает встречи?

Б.К. – Случай посылает путешествия, конечно. Бывает иногда, что тебя совершенно бесплатно добрый дядя куда–нибудь посылает. Мир – замечательная вещь. Меня больше всего поражает то, что модно было когда–то говорить об инопланетянах. Какие инопланетяне? На этой земле живет сто сорок рас инопланетян. Если поехать в другую страну, присмотреться к ее жизни, то можно увидеть, что там люди – с другой планеты, они живут совершенно не так, как мы.

И.К. – И все по–другому понимают.

Б.К. – Совершенно верно. Есть какие–то базовые принципы, но очень большая разница между разными культурными традициями.

И.К. – Как сблизиться?

Б.К. – Через любовь, естественно. Через крестьянскую, мусульманскую, буддийскую любовь есть возможность сблизиться со всеми.

И.К.– Любовь – это принять человека таким, какой он есть и с сочувствием и интересом вглядеться в него?

Б.К. – Абсолютно согласен. Принять таким, какой он есть, вглядеться с сочувствием и интересом, примириться с некоторыми разницами. При этом, если он это сделает, тогда на земле настанет Золотой век. Пока не настал, к сожалению.

И.К.– Давайте помечтаем.

Б.К. – Одинокое облако по небу не спеша уплывает.

Домой, вероятно.

Налей мне чего–нибудь горячительного, ангел мой,

чтобы жизнь не осталась занозою и обузою.

Правда, налей!

Что мне делать с зимующей музою?

С растерявшейся музой моей? Что мне делать, когда я в истерике, а казалось, что все по плечу?

По Европе, России, Америке

будто брошенный камень лечу.

И в воздушном, обиженном княжестве,

словно косный и мертвый предмет,

несговорчивой силою тяжести утешаюсь на старости лет.

И.К.– Как вам жить без стихов? Например, отошло дальше, вы освободились или пришло новое желание? Это же страшно и тяжело, мучительно жить таким переполненным.

Б.К. – Что–то пережил, что–то написал, потом выясняется, как мы уже говорили, если ты не продолжаешь переживать и писать, тогда жизнь теряет смысл. Я занимаюсь этим ремеслом уже 37 лет, и самое страшное, что может со мной произойти, если Господь у меня это отберет – писать, сочинять в рифму. Вдохновение – великая вещь! Мне было бы очень радостно, если бы какой–нибудь читатель это оценил.

И.К. – Нам иногда кажется, что мы говорим, пишем, размышляем в пустоту. Но это ведь не так?

Б.К. – Действительно, не так. Особенно сейчас, в эпоху Интернета.

И.К.– Собеседники всегда есть?

Б.К. – В этом нашему поколению гораздо больше повезло. Баратынский чудовищно кончил свою жизнь.

И.К. – Он умер молодым просто.

Б.К. – Он умер молодым, но будучи поэтом ранга Пушкина, что признавалось, когда ему было 30 лет. К сорока годам он оказался абсолютно забытым поэтом. Единственное наше солнышко русской критики Белинский облаял его в прессе. А на одну из самых гениальных книг в русской поэзии, кроме ругательной рецензии Белинского, никто и не отозвался.

И.К.– А так ли это важно?

Б.К. – Конечно, это важно.

И.К.– Важно, чтобы тебя услышали, чтобы тебе аплодировали?

Б.К. – Нет, не аплодировали. Но мы не зря же все это делаем, не зря все это рисуем.

И.К.– Но цель нам известна.

Б.К. – Цель нам известна. Наша цель, и не только моя, а всех сидящих за этим столом и всех, кто слушает эту передачу – Господу служить. Каждый ему служит, как может. У одних такая задача, у других – другая. Я совершенно не шучу и не собираюсь изображать из себя юродивого, просто так действительно считаю.

И.К. – И я так считаю, но меня стал занимать вопрос, может быть, когда мы говорим о том, что хотим, чтобы нас услышали, оценили и поняли, это все суетность? Баратынский был великий человек. "Не искушай меня без нужды…"

Б.К. – Помимо этого Баратынский написал еще и "… и как нашел я друга в поколенье,

читателя найду в потомстве я". Что есть поэт? Что есть художник? Это сочетание двух вещей. Одна – это божественный посыл, который у него сидит, как некий паразит, но вдруг начинает жить стихом. А в остальном, он нормальный человек, любит выпить, закусить, поухаживать за девушками, он обижается, стреляется на дуэли, то есть, совершенно нормальный человек. Господь Бог дар кидает независимо от того, какие люди. Кому выпадет, тому и выпадет. Франсуа Виньон был просто бандит. Кто из наших поэтов был мерзавец? Были поэты, но не буду говорить, чтоб не обижать того, кто действительно им был. Исаковский был, верный сталинский сатрап.

И.К. – Но не такой уж он большой поэт.

Б.К. – Большой поэт. А вы зайдите домой, включите песню "Враги сожгли родную хату", и вы поймете, что это был большой поэт. На кого попадет, на того и кинь. Как сеятель: на кого попадет зерно.

И.К. – Есть замысел или нет?

Б.К. – Замысел есть, но я начал с того, что Баратынский умер в безвестности. Отчасти, может быть, поэтому он и умер. Позвольте, душа и тело – то же самое. Чтобы душе жить, нужно немножко хлеба кушать. Поэт – то же самое, не то, чтобы ему смертельно нужно признание и аплодисменты, это ему, как слабому человеку, приятно. Это способствует тому, что душа его дальше растет. Я не думаю, что Александру Сергеевичу было приятно, когда с 1830 года началась его абсолютная обструкция, перестали покупать его книги и стали заявлять, что Пушкин исписался. А это продолжалось все семь лет до его смерти. Может быть, если бы публика была поумнее, он прожил бы подольше.

И.К. – И подобрее?

Б.К. – И подобрее тоже. Фет, правда, дожил до старости.

И.К. – Возраста, значит, тоже нет? Он возвращается?

Б.К. – Только если тебе очень повезет. Но, с другой стороны, я совершенно не хочу нести здесь чушь об избранности поэта, художника. Я считаю, что любой человек самоценен. Любой человек господу служит. Кто–то стишки сочиняет. Я позавчера был в заповеднике. Его директор – Миша – замечательный человек, зубров выращивает. А кто знает, может, его зубры гораздо важнее, чем сочинение стишков? Потому что если посмотреть на этих зубров, они очень большие, но безумно добрые, беззащитные, волосатые, у них язык длинный, они тебе руку облизывают. И вот есть человек, который занимается тем, что их растит. Может, в этом смысл жизни? Не надо ничего абсолютизировать. Может, смысл жизни в том, чтобы ухаживать за больными собаками, больными детьми. У каждого свой смысл жизни. Вот, что важно. Кстати, хочу сделать маленькую поправку. Я говорю о том, что у всякого человека свое служение, всякий человек равноценен перед лицом Господа, но при соблюдении одного маленького условия, которое признается во всех религиях мира. Та же самая любовь. Если ты не любишь ближнего своего, то я тебе, извини, ноги не подам. И двух пальцев не подам, потому что куда ж без любви–то?

И.К.– А как любовь в себе разбудить? Мы же часто не любим.

Б.К. – Этого я не знаю. Я и сам иногда злюсь на кого–то, я не святой. Иной раз я вообще нехорош. Но заставлять себя надо молитвой и постом.

И.К.– Только так?

Б.К. – А я не знаю других способов. Надо, наконец, понять, что мы живем в этом черном космосе, нас на земле меньше, чем в муравейнике муравьев, и Господь Бог, к тому же, нас не очень любит. А если мы еще друг друга не будем любить, куда нам тогда деваться? Тогда лучше взорвать всю эту землю несчастную, устроить конец света самим, не дожидаясь его прихода.

И.К.– Какие мысли бродят!

Б.К. – А чего им не бродить, если я смотрю на землю и вижу, что люди несчастные. И несчастны, в основном, по собственной вине. Коста Рика – самое благополучное государство в Центральной Америке, у них есть полицейские, а армии нет, и у них не было государственных переворотов уже 120 лет, у них очень хороший уровень жизни в отличие от Никарагуа, Сальвадора, Гондураса. Экономистами подсчитано, что если, оставив полицейские силы, распустить всю армию мира и демонтировать все ядерное оружие, то полученных денег хватит на то, чтобы накормить, обеспечить бесплатным высшим образованием и жильем все население мира, включая Африку, аборигенов Австралии, Никарагуа, всех. Что мы делаем вместо этого? Давайте жить дружно!

И.К.– Почему никто не хочет жить дружно?

Б.К. – А это надо спросить Бога, дьявола, у нас самих. У нас есть в природе хорошие люди, или были.

И.К.– Есть, все–таки про зубров только что говорили.

Б.К. – Да, вот человек, который зубров растит. Человек, накормивший бездомную собаку, становится немножко лучше. Пути есть. Поскольку мы собрались сегодня по поводу стихов, то поэзия имеет к этому самое прямое отношение.

И.К.– Потому что стихи имеют самое прямое отношение к жизни. Что наша жизнь без стихов?

Б.К. – 99,99 процентов населения обходится без стихов.

И.К.– Почему же?

Б.К. – Да, вы правы, они слушают песни, правда, это не стихи, а то же самое, что женские романы.

И.К.– Люди не могут обходиться без стихов. Что такое восход, заход, дождь? Это же тоже стихи.

Б.К. – Не совсем. Для того, чтобы оценить восход, заход…

И.К. – Человеческое чувство, рукопожатие, объятие – это тоже стихи?

Б.К. – Нет. Это сырье для стихов. Рано или поздно, от объятий или рукопожатий, закатов или восходов ты устаешь. Тебе хочется, чтобы явился профессионал, который сделал бы это вечным. Вот была или есть такая услуга: если попросишь, пинетку твоего ребенка покроют медью и она будет вечная. Примерно, так и поэт. Он берет восход, закат, объятия и облекает их звенящей медью, и получается что–то, что нужно отдельно от заката, восхода и объятий.

И.К.– Ощущение же длится, стихи помогают продлить ощущение, мгновение.

Б.К. – Помогают продлить ощущения, они лечат от депрессии. Я знаю два самых страшных стихотворения в русской поэзии. Одно – это поэма "Черный человек" Сергея Есенина, а другое – стих "Осень" Евгения Баратынского. И, тем не менее, оба они, когда ты их читаешь, парадоксальнейшим образом просветляют. Хотя это самые мрачные стихи. Так что, как волк – санитар леса, так поэт – санитар человеческой психологии. Но серьезный поэт, потому что очень много жуликов.

И.К.– Поэт – все–таки дар богов.

Б.К. – Я сам поэт, поэтому говорить, что поэт – дар богов, мне как–то неприлично. Если читатель напишет чего–нибудь или позвонит, я благодарен всегда, потому что тяжело все–таки в пустоту писать.

И.К.– Когда стихотворение ушло, появилась книжка, как потом найти собеседника? С кем вам интересно разговаривать и о чем?

Б.К. – В ходе этой беседы я говорил про бедного Баратынского, который умирал в безвестности. Был бы Интернет, может, он пожил бы еще. Интернет – это очень хороший способ искать своих собеседников и единомышленников.

И.К. – Вам трудно найти собеседника. Вы ответили и поразмышляли обо всем, а собеседник – это всегда человек, которому хочется открыться.

Б.К. – Есть собеседники, ну буду их раскрывать, но они есть.

И.К.– Что для вас собеседник?

Б.К. – Человек, отвечающий одному из двух условий. Либо это человек, которого я могу чему–нибудь научить, либо это человек, который может чему–нибудь меня научить. А в идеале ищут третий вариант, когда оба человека могут друг у друга поучиться. Мне интересней вариант, когда я могу чему–то научиться. У меня, как у поэта, очень узкий взгляд на мир, а, между тем, есть люди, воспринимающие мир в плане философии, красоты. А есть люди, которые воспринимают мир в плане мелиорации, строительства, компьютеров, воспитания детей, которые страдают аутизмом,– то, что мне недоступно.

И.К.– Вам это интересно?

Б.К. – Конечно интересно, без этого невозможно воспринимать мир в философском и ином плане. Может быть, самую замечательную модель мира построил Булгаков в "Белой гвардии". Там за кровавыми шторами безумно гармоничный мир, там есть место Лариосику. Лариосик, который приехал с попугаем, он же поэт! Вот так Булгаков видел роль поэта в обществе. Другие, между прочим, лечат, воюют, перевязывают, а Лариосик – поэт с птицей, такой птицевод. Но я не считаю, что роль поэта унизительна.

И.К. – Она прелестна. Как Моцарт, который написал на партитуре "Волшебной флейты": "Папагено – это я, птицелов – это я". Хочется стихов.

Б.К. – Такие простые–простые стихи: "Взмолится дева, художник нахмурится,

лебедь заменит на демона и побредет привокзальною улицей.

Где я? Откуда? Зачем она?

Как же изогнуто небо, родимая!

Как коротка несравненная повесть!

Как же запутаны, неисповедимы тропы Господни!

То есть, так исковерканы, так измочалены!

Страшно, полого ли, круто.

Здравствуй, подвинься, начальник печальный.

И засыпаешь как будто.

К свежей болячке ночью молочной