Серебряный век

И.К. – Как говорить о Серебряном веке, не говоря о тайнах и безднах?

П.Ф. – Мне хотелось бы сказать одну мысль, которая мне очень дорога. Я пришел к ней после почти десяти лет работы над изданием "Серебряный век".

И.К. – Павел, хочу поздравить вас, у вас вышел третий том "Серебряный век".

П.Ф. – Да, издание завершилось. "Серебряный век" сегодня, как, может быть, никогда ранее очень мифологизирован. Вокруг него столько всякого мусора и столько всякой выдумки. Иногда оживают какие–то невероятные интерпретации, застойные, даже хуже застойных, оценки.

И.К. – Вы хотите сказать – Содом и Гоморра?

П.Ф. – Нет, совсем нет. Конечно же, деятельность персонажей культуры: историков, музейщиков, создателей радиопрограмм, кинопрограмм заключается в том, чтобы освобождать этот мир от сплетен, от обывательского взгляда на Серебряный век и все–таки составлять полноценные образы той эпохи, так как это один из важнейших и ключевых моментов в истории русской культуры. Наряду с пушкинским "Золотым веком", "Серебряный век" – это тоже наше достояние и некая такая духовная опора.

И.К. – А что вас так разозлило по отношению к "Серебряному веку"? Чувствуется, что что–то разозлило.

А.П. – Не то, что разозлило, а удивило. Сейчас, действительно, уделяют большое внимание к Серебряному веку, "Музей литературы Серебряного века" получил премию "Общественное признание" за воспитание молодежи. Мы стараемся нести некое добро и нести просвещение в массы сейчас. Нас очень многие слушают и встречают с пониманием, и эта эпоха многих интересует. Можно было не замечать выхода книги, не побоюсь сказать, девяносто девятого по счету писателя Валентина Свенцицкого, если бы не было довольно странных толкований и комментариев этой книги. Например, на странице шестьсот пятьдесят три, читаем: "Цвет посеребренного века составили вконец изолгавшиеся, развратившиеся, загнившиеся и оскотинившиеся писатели, художники и общественные деятели – властители умов. Их ценили и ценят, как лучших людей России. Им поклонялись и продолжают поклоняться миллионы, одурманенные запахом распада"

М.Ш. – Это, очевидно, о Шаляпине, о Бунине…

А.П. – …об Ахматовой. И я в этой связи вспомнил статью Андрея Александровича Жданова о звезде в Ленинграде, о порочности этого времени, –"оскотинились". Нужно сказать, что я знаю автора этих комментариев, немного, но знаю – это господин Сергей Чертков. Мне кажется, что он здесь немного пел с чужого голоса, и мне кажется, что он небезнадежен. Я просто хотел его предостеречь от сравнения с Андреем Александровичем Ждановым. По–моему, это не очень приятно, на мой взгляд. Хотя не знаю какую маску Жданов таил под маской безбожника, может, с точки зрения господина Черткова, он утаивал маску истинной веры. Господин Жданов такой чести не удостоился, но памяти Ахматовой Владимир Гримич написал такую басню. Я не хотел бы, чтобы о господине Черткове написали подобное. О Жданове написали, а о нем мне не хотелось бы. Басня называется "Навозный жук и роза". Мне хотелось бы ее прочесть, она коротенькая.

Жук, роясь целый век в навозе,

Пустился рассуждать о розе,

Которая вблизи тех мест росла.

Он не доволен был,

Что пышно так цвела,

И что хвалили все ее в стихах и в прозе.

"За что, помилуйте, цветку такая честь

И славословие безмерное и лесть?

Поклонники наперебой трубят,

Что нежен, мол, ее и тонок аромат.

Я ж вижу в этом лишь разврат

Порочного и полного растленья

Никчемного растенья"

На грубость дерзкую

Навозного нахала,

Чем роза критику такому отвечала –

Она сильней благоухала.

И.К. – Как бушуют страсти, хотя страсти давно должны были угаснуть. Серебряный век ушел, и мы о нем лишь вспоминаем.

А.П. – Страсть – это основа жизни. Именно страстью жизнь зажжена, как ни странно, несмотря на все религиозные рассуждения.

И.К. – Михаил, но почему Серебряный век именно сейчас вызывает, с одной стороны, неприятие, а с другой стороны – восторг, как вам кажется?

М.Ш. – Я хотел понять, спросить, а что противопоставляет автор? Хорошо, они все плохие, а кто хороший?

А.П. – В том–то и дело, что мы пытаемся выявить в эпохе Серебряного века нечто положительное, которое там было, безусловно, и очень много. Дело в том, что автор считает, что были одни маски, а за масками ничего не было. Но, дело в том, что бывает маска безбожника и маска богослова. И кто ближе к богу? Безбожник в маске безбожника, а безбожник ли он или богослов в маске богослова, а богослов ли он или безбожник? Вот этого он не учитывает. А у Свенцицкого как раз, на мой взгляд, сказано именно об этом, что не нужно одевать маску, в том числе богослова, а иногда даже священника и старца, – это тоже маска, к сожалению.

И.К. – Вы не ответили, почему именно Серебряный век вызывает такие бурные страсти? Почему мы все время обращаемся к Серебряному веку?

А.П. – Потому что это живое и это то, что волнует читателя. Это то, что сейчас многих интересует. И невозможно сравниться с этим и дотянуться до этого. И это многих злит и вводит в состояние некого транса, и есть попытки сказать, что все это, мол, греховно.

И.К. – Но ведь это, действительно, греховно.

М.Ш. – А что это?

А.П. – В том–то и дело.

М.Ш. – Я думаю, опять же, что это тот самый миф и те же самые сплетни. Возвращаясь к опыту работы над книгой, хочу сказать, что она иллюстрирована портретами из собрания литературного музея. Отбирая работы с этой иконографией и пересмотрев несколько сотен, если не тысяч лиц той эпохи, я могу сказать, что это лица очень благородные, это лица очень достойные. И очень редко появляются, так скажем клоуны, которые открыто носят эту маску. В основном, это люди большого интеллектуального труда, большого духовного напряжения и поиска. И мы говорили о том, почему вызывает сегодня этот век такое неприятие? Совершенно правильно, что это просто невозможность дотянуться до того уровня, что вызывает естественное раздражение с одной стороны, а, с другой стороны, понятно, что маску одеть проще, легче ее усвоить и легче ее перенять. Это также то, что привлекает сегодняшних читателей и людей к той эпохе. Можно нарядиться Арлекино, можно нарядиться Пьеро и чувствовать, что я тоже гений.

П.Ф. – Не будем забывать, что Серебряный век – это не только поэзия и не только литература, а это еще и Ключевский, философ Яков Платонович Карсавин, король немого кино – Яблонский.

И.К. – Это еще и Мамонтов и Щукин.

М.Ш. – И вся философия, собственно. Это Сергей Булгаков и Флоренский.

И.К. – И Ильин.

П.Ф. – Вообще все культурные проекты, которые в двадцатом веке успешно осуществились – музейные, издательские, оркестровые коллективы, когда появляются? Они появляются тоже в Серебряном веке, как ни странно, и так далее, и так далее. То есть, там такой был заложен потенциал, там столько было творческих идей и не просто идей, а реализованных проектов. Таких бескорыстных, некоммерческих проектов в Серебряном веке были сотни, и они, вопреки революциям, вопреки всяким социальным условиям, продолжали работать и продолжают работать и сегодня. Вот в чем ценность Серебряного века.

М.Ш. – Очень многие из поэтов и писателей пошли на мученическую смерть. Тот же Гумилев, между прочим, за православную идею пошел на гибель. А вот нынешние представители православного мышления пойдут ли на подвиг с такой же высоко поднятой головой?

А.П. – Я уже не говорю, что художник имеет некое право на гордыню, иначе он просто бы не был бы художником. Та самая энергия заблуждения, о которой писал Толстой: "Если я это не напишу, то мир перевернется. Если я не реализуюсь в этом, то мир будет беднее. Я обкраду мир. Значит, я так велик, что я могу себе позволить смотреть на мир немного свысока". Есть распространенное обывательское мнение, что все художники немного больные люди – это все–таки ближе к истине, чем утверждать, что все художники – это бездари, которые только прикидываются талантом. Но, действительно, когда смотришь на начало двадцатого века, такое ощущение, что кто–то щедрой рукой распахнул сундук со звездами над Россией и высыпал их в самых невообразимых сочетаниях. Звезды были движущиеся, и что ни год, то очертания этих созвездий менялись.

М.Ш. – Живое небо живой России, которая тогда Россией и была. Это та Россия, которая оставила много завещаний.

И.К. – Это же живые люди.

А.П. – Там были и колючие звезды футуристов, которые у кого–то застревали в горле.

И.К. – И до сих пор кому–то не дают существовать.

А.П. – В то же время сейчас, когда мы смотрим. И совершенно верно было высказано, что, конечно, разница бросается в глаза по сравнению с нынешним небосводом. У кого–то это вызывает просто тоску и желание как–то уйти от этих мыслей, у кого–то это вызывает агрессию: "Как же так?" Агрессия – это вытесненная обида за то, что сам не так талантлив. Вместо того, чтобы в своей душе отыскать талант, не дать ему затоптаться, гораздо проще сказать, что все это ненастоящее и неискреннее, что это лампочки, а не звезды.

М.Ш. – А истина только одна, и я ее знаю. Вы все нехорошие плохие, учу вас, а вы все никак не выучитесь. А я знаю истину, простую и главную. Это беда современных людей. И, мне кажется, что не стоит касаться этой эпохи без вдумчивого анализа и серьезного подхода. Хотя, казалось бы, в комментариях к некоторым книгам этот подход существует, но он только внешний. Те, кто пишет эти комментария и толкования, часто это делают с налета. Недавно это прочли и прочли ли вдумчиво и до конца? Не смотря на не очень высокие достоинства романа "Антихрист" Валентина Свенцицкого, но его надо читать, по крайней мере, не один раз. Я первый раз прочел его лет двадцать назад.

И.К. – Эпоха, которая привлекает и величием своим и безднами своими, как, собственно, и всякая эпоха. Это же живые люди со своими страстями, ошибками, падениями, взлетами и что же будем их так судить?

П.Ф. – И все–таки – это была эпоха поиска, это тоже не нужно забывать. Это, кстати, очень демократичная эпоха. Давайте посмотрим, кто эти герои? Как правило, – это выходцы из крестьянства, из мещанства, из пролетариата. Если предыдущий период, говоря социологическим языком, был периодом дворянской культуры, и никуда от этого не денешься, это особый тип культуры и особый тип мышления, то эта эпоха была эпохой самой разнообразной.

А.П. – Это была эпоха победы русского языка.

П.Ф. – Победы русского языка и победы русской свободы наконец–то. Той свободы, за которую боролось то дворянство. Она пришла, и за нее всячески переживали, в смысле проживали. Это было болезненно, осваивали ее. И во втором поколении она дала этот расцвет поиска. Посмотрите, с какой жадностью они набрасываются на разные сферы деятельности. Почти все они многостаночники, если так можно выразиться: художники, поэты. Им нужно попробовать себя и так и сяк, и в науке попробовать и в какой–нибудь практической деятельности. И вот пафос – что–то сделать.

А.П. – На Западе этот период называют сейчас русским возрождением.

М.Ш. – Да, но возрождение сейчас не часто приветствуется тоже, к сожалению, некоторыми слоями общества.

На связи радиослушательница Екатерина.

Радиослушательница Екатерина – Я студентка, и у меня вопрос к гостям. Какие книги и каких авторов, достойных, с вашей точки зрения, вы бы посоветовали почитать по Серебряному веку? Если можно, то именно назвать авторов, которые, на ваш взгляд, наиболее удачные.

И.К. – Все–таки какая бы судьба, какого бы писателя ни возьми – все хороши.

М.Ш. – Мне кажется трехтомник очень интересный, который мы сегодня упоминали.

А.П. – Нехорошо себя хвалить. Действительно, есть замечательные высококлассные исследователи – Роман Тименчик, например, московский ученый – Николай Богомолов.

П.Ф. – Александр Васильевич Лавров, его книга о символизме.

А.П. – Андрей Михайлович Турков. Эти книги доступны.

П.Ф. – Сборники всякие существуют.

И.К. – То есть, эти люди не уходят из нашей жизни.

А.П. – Они не только не уходят, а активно приходят, я бы сказал. Вот сейчас, бывая в книжных магазинах, я обратил внимание, что появился целый ряд книг об Герцог. Это персонаж, который в какой–то момент был совсем забыт.

И.К. – А что это вообще за личность?

П.Ф. – Она поэтесса.

А.П. – Она была очень ярким мыслителем.

И.К. – Она была подругой Бердяева, если я не ошибаюсь?

А.П. – Она и из круга Волошина.

И.К. – Вообще, век Серебряный характерен и тем, что там много кругов жизни, много кругов общения. И каждый круг как бы соприкасался друг с другом.

А.П. – Мне вспомнилось очень коротенькое стихотворение Зинаиды Гиппиус, написанное ею в эмиграции:

Ты не любишь овец покорных, не пропадающих.

Ты любишь других: упорных и вопрошающих.

Услышишь в кустах за оградой, блеют тревожно –

Идешь к ним, покинув стадо:

"Где бездорожные?"

И каждая овца такая знает,

Что искони она тебе самая родная, самая близкая.

– Вот это и ответ.

П.Ф. – Она, кстати, была скорпионом.

И.К. – Звезды шутят, конечно, но не всегда. Чем опасен этот век был? Он же был опасен, как вам кажется? Эти бездны, которые привлекали людей, они ведь были страшны.

П.Ф. – Он, в первую очередь, был опасен для них, для самих искателей и первопроходцев. И многие из них пожертвовали своей судьбой, своей жизнью. Посмотрите, как не долговечен век этих людей: сколько там самоубийц, сколько просто ранних смертей, нелепых смертей. Мы часто говорим, что на чужих ошибках учатся. Так давайте же учиться на чужих ошибках. Они эти ошибки окупили большой ценой.

А.П. – Это тоже миф, что нельзя научиться, – можно научиться. Давайте будем учиться

П.Ф. – Чему–то можно научиться, да.

А.П. – И не надо делать тех ошибок, которые они допускали, не идти тем ложным путем, а идти тем светлым и теми открытиями, которые они совершали.

П.Ф. – Мы пытаемся об этом говорить.

И.К. – Но ведь к вам приходят много людей? Много молодых людей приходят. Что им интересно?

П.Ф. – Мы говорим о писателях, внося все–таки некоторую положительную оценку. Потому что очень легко разбрасываться и не помнить никого. Мы должны говорить и можем говорить.

М.Ш. – Мне пришла на ум другая пара из серебряного века – супруги Кюри, которые открыли явление эманации радия, заплатили за это своим здоровьем и своей жизнью. Но ведь ни кто их за это обвинять не будет. Наоборот, ученые использовали их опыт.

И.К. – Да, эта цена большая.

П.Ф. – И самое главное, что нельзя никого выдергивать из контекста. Каждая личность многогранна, сложна. Все люди – все живые. И выводить какой–то порок в человеке, как главное, – это не тот уровень культуры.

А.П. – Шарль де Голь сказал, что это у мелких людей ошибки мелкие и незаметные, а у больших людей – ошибки крупные.

П.Ф. – Но не надо их повторять.

И.К. – Но все–таки это век, который стоял над бездной.

М.Ш. – Я думаю, что это все риторика. Еще будет много в будущем веков, которые будут стоять над бездной. И мы стоим над бездной. Все это будет еще много–много раз. Я думаю, что это просто некоторое завещание России и нам. И нужно внимательнее к этому отнестись.

П.Ф. – Вы имеете в виду империю?

М.Ш. – Да, Российскую империю.

П.Ф. – Вообще, как интересно – империя умерла, а язык остался.

И.К. – Язык остался, и символы остаются.

М.Ш. – Ну, может быть, она и возродиться.