Театральные истории

И.К. – Мы разговаривали в театре, шла репетиция пьесы "Бесы", и шум театра доносился до нас. Вы знаете, много театральных историй?

Э.К. – Много интересных историй было связано с замечательным и интересным московским режиссером Борисом Ивановичем Равенских, которому я делал спектакль "Возвращение на круги своя" по пьесе Друцэ о последних днях Льва Николаевича Толстого. Этот режиссер был со странностями, как считали. Правда, пребывая с ним, я уже так не считал. Но у него были что–ли выпады, в своей специфической манере. То он гонял чертиков, сщелкивал их с плечей, не открывал двери рукой, а локтем или, допустим, открывал ее через какую–то тряпочку или носовой платок. Ну, в общем, были у него всякие такие фиговины–морковины, которые людей приводили в удивление. Но, мне кажется, что это была у него какая–то защита. Он был просто не то, что застенчив, а слишком нежен, и это была у него защита в какой–то степени. И когда он меня пригласил делать эту пьесу в малом театре, я приехал в Москву и он мне сказал: "Ну, что, главный художник Товстоногова, ты можешь мне сделать декорацию, где бы мог умереть великий русский писатель Лев Толстой?" Так вот неожиданно. И я ему сразу сказал: "А что здесь придумывать? Толстой сам придумал среду". Я в ясной поляне выбрал место, тоже поляну в лесу, и сказал: "Давайте сделаем эту поляну, окруженную деревьями, поставим мебель, поставим вещи" И он тогда обалдел. Здесь такая игра в поддавки происходит, и вот тогда происходит и спектакль, потому что в "Возвращении на круги своя", где Толстого играл Ильинский, стал замечательным и очень успешным спектаклем. Ильинский гениально играл, хотя он был почти слепым и его выводили за руки. Мне повезло, я работал для Смоктуновского, если говорить уже не о режиссуре, а об актерах, для Лебедева, то есть для МХАТа. Дудин, кстати, делал спектакль в моем оформлении "Иришка Головлева" в том МХАТе, который не разделился, это был последний спектакль. Там грандиозно играл Смоктуновский. Так что мне повезло, что я делал декорацию. А Товстоногову она понравилась, у меня есть даже письма от него. Сдав макет, я попал с инфарктом в больницу, и он мне в больницу написал замечательное письмо, в котором он был в восторге от идеи, которую я предложил театру, и сказал, что постарается дотянуться до моего уровня, подбадривая меня. И потом пожелал, чтобы я побыстрее выходил из этого цейтнота и возвращался в театр, и они уже репетируют. Тип он был гениальный. Человеческий? Это я не знаю, я занимался другим. Человек он может быть и странный. Вот, понимаете, Лесков, гениальный писатель, замечательный, а что за человек я не знаю, но говорят, что он жену бил. И что? Это умаляет его талант? Нет. Может быть, жена была такая, что нужно было ее бить? Так что я не могу ничего сказать про вот эти дела. Может быть, он был нервным, – может быть, я не знаю. Только могу сказать, что Товстоногов был с очень хорошей реакцией и реагировал на то, что происходило вокруг себя, отвечал реакцией. Это замечательное актерское качество, да и вообще человеческое. Он был очень умным человеком. Все меня спрашивают. Вы знаете, это бесконечный вопрос по поводу Товстоногова: "Как вы с Товстоноговым работали? Вам с ним было не тяжело? Он же был зверь". Ничего подобного. Он был умнейший тип, если по–человечески. Он всегда знал, чего хочет. И работать с ним было не то, что легко, так сказать грех, была трудная работа очень. Но многие режиссеры, когда встречаются с художником, не всегда знают, что этот режиссер хочет поставить и про что? Товстоногов, если брал какую–то вещь и приглашал художника, начинал работать, то он знал абсолютно, какую задачу ставить, с какими мыслями должен выйти зритель из зала. Четкой схемы не было, в том–то и дело, но результат он знал, что, зачем и как. А как кто там импровизировал – он оставлял тебе свободу, конечно. Но как командир он не изменял в процессе решение свое, держался до конца. Он мог ошибиться, тогда не получалось, но в большинстве случаев получалось. И как хороший командир, он вел всех к цели. Я с ним сделал тридцать спектаклей. Замечательный был спектакль "Тихий Дон", где Борис гениально играл Мелехова. Работа у нас тогда была очень интересная, спектакль получился монументальным, потому что это делалось уже как притча, была такая притчивость. Поэтому мне позволило применить такие, как бы иконописные категории в оформлении. Применить стиль такой южно–русской иконы, где небо равнялось с землей. Это была интересная работа. У меня с ним сделано много интересных работ. И "Амадеус" со Стрижельчиком была прекрасной работой. "Волки и овцы" в стиле ретро сделали, спектакль шел много лет. На малой сцене был замечательный спектакль "Влияние гамма–лучей на бледно–желтые ноготки", там прекрасно играла Ковель. Мы ее звали между собой – ее бледно–желтые ноготки. Островского делали, "На всякого мудреца довольно простоты". Я учился в художественной школе при академии художеств, при институте Репина и, естественно, я должен был поступить в институт Репина и поступил. Но мои работы в одном доме, по случаю опять–таки, увидел Николай Павлович Акимов. Увидел рисунки Голдмана, тогда, по молодости лет, мы увлекались подобным и я тоже. И, посмотрев эти рисунки, случайно, он сказал, чтобы передали этому парню, что ему нужно работать в театре, это было, не видя меня. И через год я перешел к нему на факультет. Учился я непосредственно у Татьяны Григорьевны Груни, а руководителем этого отделения был Акимов и он его создал при театральном институте имени Островского, тогда он так назывался. Акимов был для того времени очень смелым человеком. Про него можно сказать, что он сохранял культуру в этой стране в то довольно тяжелое время. И, благодаря своему остроумию и уму, это ему удавалось. Когда он общался с начальниками, то они его боялись. Они боялись с ним просто вступать в диалог, потому что он не обижая, не применяя никаких грубостей по отношению к ним, но ирония… А они очень боялись его иронии. Он сделал знаменитым на всю страну Евгения Шварца. Но ведь известно было, что они почти все сидели. Он хороший режиссер, с иронией, остроумный. И он сделал свой театр комедии. Он умер в 1968 году в июне. В июне месяце я уже был в театре, и он уже был на моих премьерах. Я тогда был главным художником в театре. Там был его замечательный друг – Михаил Сергеевич Янковский. Он был знаменитым человеком, который сидел в тюрьме вместе с китайским императором. Его туда посадили, потому что он знал много языков. Он был дружен с Николаем Павловичем Акимовым. Был образованным человеком, знал много языков. И Акимов приходил на все премьеры к Мише, к своему другу. И, естественно, видел мои работы. Через некоторое время он пригласил меня преподавать в театральный институт, который я закончил восемь лет назад. Разговор этот проходил у него в кабинете. Я ему ответил, что я не готов, что для меня это неожиданно, что меня интересует практическая работа. Я стал отказываться. Он подошел к окну и сказал, что он работает в театре и преподает, что если все мы будем отказываться от преподавания, то и не будем сохранять культуру в этой стране. Что значит научить? Научить можно только ремеслу. Очень важен круг общения, среда, которая формирует человека, тем более художника. Мне повезло – я попал в период, когда оставались в Петербурге и в Москве люди с еще императорских времен. Они много чего знали, и у них можно было многому научиться.

И.К. – Вам повезло с режиссерами?

Э.К. – Я работал с замечательными режиссерами. Я уже говорил про Бориса Ивановича Ровенских. С Товстоноговым было тридцать спектаклей. С Додиным можно целую выставку сделать. Его первый спектакль, который его вывел в "дамки" – это "Свои люди – сочтемся".

И.К. – Чем вам нравится работа в театре?

Э.К. – Понимаете, замечательно, что режиссер уважает труд художника. Если он приглашает хорошего художника, значит, он соображает, что без этого момента "изобразиловки" не быть ни чему. Значит, он тебе доверяет. А если он доверяет, значит, тоже стараешься сделать, чтобы работа получилось. В данном случае Додин приглашает хороших художников. Сейчас ему замечательную работу сделал Давид Боровский – "Короля Лира". Это радует. Я с ним сделал тоже одни из своих лучших работ: "Братья и сестры", "Дом", "Живи и помни".

И.К. – Чему вас научил Акимов? Можно ли чему–нибудь вас научить?

Э.К. – Он хочет от художника тоже, что и от себя, – чтобы идея вышла, чтобы эта идея была трепетной, чтобы это увидел зритель.

И.К. – Актеры – существа удивительные. Кажется, Чехов говорил, что они великолепны, прекрасны, но люди ли это?

Э.К. – Это свобода быть самим собой. Если профессионал выходит на этот уровень, быть свободным, тогда получается волшебство, тогда дверь в сказку открывается.

И.К. – Вы видели много великих актеров, что происходит с человеком в тот момент, когда он выходит на сцену, когда он прикасается к своей роле, к другой жизни.

Э.К. – Лебедев – это явление фантастическое для России. Это редчайший актерский тип. Таких практически нет. Я только двоих знал. Другой артист – это Шамбраев. Он работал в маленьком областном театре на Литейном в Питере. О нем мало кто знает, поэтому я про него написал рассказ "Куроводец". Он дрессировал кур. Он очень мало зарабатывал. Все бедно жили и чем–то подрабатывали. Очень часто в труппе среди артистов были замечательные сапожники. А вот Шамбраев дрессировал кур. У него был театр кур. А знаете, почему они его слушались – он играл перед ними роль хозяина, петуха. Он очень гениально имитировал это, хорошо кукарекал. И куры его слушались, потому что для них он был петухом. Про Лебедева я могу рассказать одну историю, когда он не принял мою идею к "Истории лошади". Он на худсовете выступил против, потому что там не было неба, в котором бы летали бабочки. То есть, у него были такие банальные желания. А я как бы делал идеи психологические, только делал их с холста. Я преследовал такую цель, которую и нельзя сделать. Как вот бьют холст, это неоживленная материя, а она вдруг вспухает, возникают желваки на холсте. Он запросил невозможное, но я это выполнил. То есть, я сделал жизнь этого несчастного мерина, которого всю жизнь эксплуатировали, били, издевались, унижали в такой своеобразной среде. Только я с холста это сделал, не литературно, а пластически выполнил. И я его сделал, а он не принял. Вот такая была ситуация.

И.К. – Обидно было?

Э.К. – Нет, не обидно. Но я думал, что он может и не принять. Я так думал чисто интуитивно, спиной как бы. Интересно, что когда все ушли, Товстоногов сказал: "Эх, делайте, как у вас все есть, и не обращайте внимания". Он умный был человек. И когда сделали, и когда он стал играть, то он понял, что это как раз то, что нужно было, и он извинился передо мной. Он был слишком велик, чтобы извиняться, но стал по–доброму меня воспринимать. А еще была история с "Генрихом Четвертым". Я делал костюм Генриху, и он попросил меня сделать наброски Генриха во всяких ипостасях: он собирается на войну, он жрет, он писает, он спит, храпит, он ухаживает за женщинами. В общем, мне нужно было изобразить всю его бытовуху жизни. Я ему нарисовал шестьдесят–семьдесят рисунков. Он их забрал, и через какое–то время я увидел, что он повторяет мои рисунки. То есть, так, как я его нарисовал, эти движения. Это мне было странно видеть, он буквально стал играть вот эту графику мою. Он, кстати, сам был способный художник, делал портреты, на бумаге рисовал грим. До сих пор, по–моему, сохранены его шаржи, в такой забавной технике. Он, конечно, был неуемный: темперамент, возбудимость, реакция и бесконечная фантазия, просто бесконечная, которую Товстоногов потом обрубал и оставлял то, что нужно. Из его всех предложений, а их было сотни, он оставлял только те, которые подходили к спектаклю, он ими фонтанировал. Они и в жизни все–таки играют, существуют во всей атмосфере. Им трудно выйти на себя, хотя потом преображаются, но все равно остается что–то.

И.К. – Мучительное актерское существование, правда?

Э.К. – Да, существование мучительное. Я бы не смог быть актером, никогда в жизни, я им не завидую – это безумно тяжелое дело.

И.К. – Вы были знакомы с Борисовым?

Э.К. – Я работал с ним. Я считаю, что это великий русский артист, который мог бы еще много чего сыграть, но болезнь его подкосила. Он был именно русского такого репертуара. Он грандиозно играл Достоевского, процентщицу. Артист он образованный, начитанный. У него была фантастическая библиотека, коллекция книг, связанных с Пушкиным. Я с ним делал несколько спектаклей: "Тихий Дон", "Кроткое". Я делал две последние его работы, в том числе "Вишневый сад", где он играл Додина. Нет, он не играл, а репетировал. И я помню последнюю репетицию – гениально умирал, также как и Ильинский. Это пересказать невозможно. Он умирал, понимая, что все – он закрыт и ему деться некуда и нужно умереть. Если говорить по–философски, он исполнял свой долг или умирал по долгу, если так возможно. В России это возможно, и он доказал, что в России можно умереть по долгу. Он был предан этим стенам, возник здесь, и он должен остаться в этих стенах. Хотя все уехали, все уже покинули этот дом, а он умирал.

И.К. – Вы человек, который легко работает или вам трудно начинать новую жизнь?

Э.К. – По–всякому. Нет рецептов, бывает эдак и так. Я бы сказал, что в течение двух–трех минут я сообразил декорации, которые потом получили международную награду. И многие меня спрашивают, а как мне удалось это придумать такую штуку? А я отвечаю: "С испугу".