Роль СМИ в борьбе с терроризмом

А.Н. – Что творится сегодня? Ты скажи сводку. Что стоит? Кольцо стоит?

Ю.Н. – Все стоит. Садовое кольцо стоит. Причем, достаточно много милицейских машин. Но они задерживают тех, кто пытается решить эту проблему нетрадиционным способом.

Л.К. – Неужели из–за дождя все стало?

Ю.Н. – Нет.

А.Н. – Леонид Александрович, кстати говоря, как в такой ситуации стресса быть?

Ю.Н. – Нет. Не из–за дождя. Там очень много маленьких аварий и больших в том числе. Особенно на Садовом кольце была большая авария часа три назад, страшная достаточно. И потом народ едет весь на дачу. Потому что в выходные дни обещали жару.

А.Н. – Да. Леонид Александрович, вы сегодня участвовали в Круглом столе, который назывался "Терроризм и СМИ". Я бы хотел узнать все–таки, с вашей точки зрения, как это все развести? Тут, ведь, можно говорить как – СМИ, которые являются пособниками террористов, и СМИ как метод борьбы с терроризмом, правильно? Вот с чего мы можем начать наш разговор?

Л.К. – Вот здесь нет Олега Максимовича Нечипоренко.

Ю.Н. – Ничего страшного.

Л.К. – Раз его нет, то я немножко могу быть им, а не только самим собой.

Ю.Н. – Замечательно!

Л.К. – То есть я просто могу сказать, что он там говорил.

А.Н. – Да, на Круглом столе. А потом тогда мы уже с вами как с психологом будем разговаривать.

Л.К. – Он – полковник ГРУ, профессор, доктор наук. Он читает лекции на эти темы и хорошо знает историю. И вот он, в частности, упомянул, что во времена советской власти никакой информации о терактах, которые тогда бывали, тогда случались, широко не распространялось.

Ю.Н. – И даже узко, я бы сказала.

А.Н. – Нет, но были слухи. Ты должна была помнить слухи про взрыв в Московском метро. Какая–то информация там была в шестидесятых годах.

Ю.Н. – Это все кулуарно–кухонное, я бы так сказала.

Л.К. – Совершенно верно. И это в очень узких кругах, понимаете. То есть почти, практически, этого не было. И вот таким образом не было того, что называется террор. "Террор" в переводе на русский язык – это ужас, страх, испуг? Поэтому не было смысла устраивать теракты террористическим организациям, потому что никто кроме несчастных пострадавших и их родственников об этом бы не узнал. И таким образом они не могли бы поставить в тупик или вынудить что–то такое.

А.Н. – Понятно. Если совершается террористический акт, главная цель тех, кто его совершает, это чтобы об этом узнали.

Л.К. – И не только чтобы об этом узнали, а чтобы через общественное мнение воздействовать на какие–то административные властные круги, на которые будет действовать это общественное мнение. Значит, если нет общественного мнения, например, народ безмолвствует, то даже если он будет знать, теракт будет делать незачем. А тем более, если об этом никто не знает. Все! Никакого терроризма не будет, если не считать каких–то сумасшедших, которые иногда бегают там по какому–нибудь парку и действительно пугают местное население.

Ю.Н. – Леонид Александрович, получается, что если не говорить о происходящих терактах, то это положительный момент?

А.Н. – Сведет весь терроризм на нет. Но я так думаю, что это все–таки преувеличение.

Л.К. – Давайте лучше вернемся к реальности. Лучше задавайте вопросы, а я постараюсь ответить.

Ю.Н. – Мы уже не в Советском Союзе.

Л.К. – Конечно. Вот в соответствии с тем миром, в котором мы живем.

Ю.Н. – И с теми реалиями, которые у нас уже, к сожалению, были.

А.Н. – Сейчас трудно представить, чтобы СМИ не сообщали о террористических актах.

Ю.Н. – Давайте вспомним про "Норд–Ост". Это московская, во–первых, трагедия, это было в Москве. И я помню, насколько было много противоречивых всяких моментов. Вплоть до того, что тогдашний Президент Владимир Владимирович Путин обвинил СМИ в пособничестве терроризму и террористам. Потому что была какая–то информация, которая могла навредить и помочь террористам.

Л.К. – Но тут я вас прерву. Да, там по НТВ показывали что–то. Но это не он, а кто–то из его помощников. Информация подавалась с определенным отставанием по времени. Конечно, это было грубейшее нарушение. Это безобразие, то, что они делали.

Ю.Н. – Кто? Журналисты?

Л.К. – Журналисты. Но, понимаете, они давали с отставанием на какой–то срок временной. Поэтому это не совсем так выглядело.

А.Н. – У меня тоже есть свое мнение. Я совершенно не согласен с обвинениями в адрес НТВ. Но это мы сейчас в технологию уйдем.

Ю.Н. – Да.

А.Н. – Неважно. Был как бы создан прецедент. И руководители страны тогда, наверное, в первый раз действительно призадумались о том, что СМИ вроде как выполняют свою работу, они освещают события, они наносят на самом деле ущерб.

Л.К. – Я был среди родственников, среди милиции, среди тех людей, которые готовились к захвату, среди тех, кого частично освобождали. Я был там с исследовательскими целями, естественно. Поэтому я в курсе того, что было. Но давайте я лучше скажу о некоторых таких общих проблемах. Понимаете, вот есть средства массовой информации, есть журналисты. Происходит какое–то событие. Что они должны говорить о теракте? Об ужасных событиях? Чтобы был оптимальный вариант? Я когда–то был, уже после Норд–Оста, по приглашению Кнеста, это парламент Израиля, в Израиле. И внимательно знакомился, в частности, с работой средств массовой информации и телевидения в Израиле. Как они показывали теракты, которые там были в это время, как раз когда я там был. Они показывали, в основном, показывали замечательную работу спасателей. Понимаете? Спасателей, прежде всего! Как они делают, как бегут, как вовремя. Они показывали очень успешную деятельность скорой помощи, медицинской скорой помощи. И мы там смотрели, там просто по секундам размечено. Вот если показывают пострадавшего, то этот пострадавший не ужасен. Он, все–таки, как–то смотрит, как–то держится, он говорит: "Спасибо!".

А.Н. – Согласен, абсолютно правильно.

Л.К. – Ему там вводят капельницу и интересно, что на это там дается очень маленький промежуток времени. То есть этот промежуток времени не позволяет слушателям закрепить у себя чувство страха, чтобы у них не развилась эта эмоция. То есть мы считали, там просто получается несколько десятых секунды. А вот спасатели – это примерно минута, полторы. И снова маленький кусочек, и снова.

А.Н. – Да. В Израиле, более того, в каждом таком телевизионном сюжете потом выступление какого–то полицейского представителя и после этого информация закрывается вообще. Больше об этом никто ничего не говорит.

Л.К. – Совершенно верно! И таким образом информация призвана и ей удается создать энтузиазм, создать чувство радости, даже не радости, а удовлетворения тем, что все–таки с этим удалось справиться.

А.Н. – Как этому можно противостоять?

Л.К. – Да. Как это купировали, как сделали это все. Я думаю, что еще средства массовой информации в связи с терроризмом должны всячески учить население. Потому что в большинстве случаев население оказывается не подготовленным, безграмотным, делают не то, делают не так. В этом плане должны и предварять возможные теракты. Обучение населения – как вести себя, что делать. Это можно делать не обязательно через новостные, конечно, передачи. Это можно делать фильмы. И делают, пытаются делать.

А.Н. – Какие–то, я знаю, в школах сейчас есть памятки, как вести себя ребенку в случае захвата заложников, с картинками какими–то. Что–то такое делается.

Л.К. – Я думаю, что это не плохо. Тем более, что, понимаете, проводились исследования, кто больше склонен пугаться при теракте или, наоборот, кто больше склонен даже рисковать собой, то есть смело идти, надо это или не надо. И оказалось, что среди нашего населения у мужчин 18–19 лет примерно, то есть у ребят призывного возраста, около 10–12 процентов склонны к смертельному риску. То есть они готовы, если они обучены, то правильно рисковать своей жизнью, а если они не обучены, то они делают глупости очень рискованные.

Ю.Н. – Мешать могут просто.

Л.К. – Вот. А вот у детей этот процент существенно выше. Среди 10–12–летних этот процент возрастает до сорока, даже до пятидесяти процентов. А американцы, когда готовили космонавтов, подбирали в космонавты людей, которые, вообще, не склонны к риску жизнью. Потому что сохранить жизнь значит сохранить космический корабль. Жизнь нельзя потерять ни в коем случае, чтобы сохранился космический корабль и чтобы он вернулся на землю. И оказалось, что в 35 лет мужчины теряют способность, теряют склонность жертвовать своею жизнью. За исключением профессионалов, которые в космонавты и не попадут. Понимаете? То есть это зависит и от возраста. Про женщин ничего не могу сказать, потому что женщины до сих пор загадки.

Ю.Н. – Ничего, что я здесь сижу? Я могу выйти, а вы поговорите.

Л.К. – Нет. Наоборот, вы здесь находитесь, это как раз присутствие этой загадки среди нас. Да я думаю, загадка и перед слушателями.

Ю.Н. – Вот такая я загадочная. Поэтому я сейчас как бы верну вас к сегодняшней теме. Все–таки, СМИ и терроризм. Вы знаете, Леонид Александрович, мне приятно, что вы вспомнили израильскую схему, поскольку они достаточно, к сожалению, часто сталкиваются с подобными инцидентами. У них эта схема отработана и все больницы окружающие предупреждены, и какие меры принимать и все, и все. Мне–то кажется, что как раз неумение договариваться нашего государства с теми же самыми журналистами, не только при Норд–Осте, здесь конкретный случай, приводит к таким не хорошим вещам. Потому что нельзя огульно так.

А.Н. – Нет. Здесь правильно.

Ю.Н. – А я считаю, что если произошла такая ситуация. Первый день "Норд–оста". Значит, ребята, собирайте СМИ и вырабатывайте стратегию. И говорите: "Ребята, чтобы не навредить тем, кто сидит там внутри, давайте делать так. Вы будете шаги свои соизмерять вместе с нашими действиями. Если мы что–то как бы не хотим раскрывать, вот давайте вместе. И вы нам будете в этом помогать". Нужно договариваться и видеть друг в друге союзников, а не соперников. Не видеть "желтую" прессу, которая хочет показать какие–то неприятные вещи, а наоборот видеть людей, которые тоже хотят помочь, и в том числе успокоить людей, которые пристально наблюдают за этим. Как вы правильно сказали, как в Израиле. Да, показывают, как людей спасают – это, значит, что означает? Это значит, что израильтяне понимают, что государство не сидит сложа руки, а оно делает. Оно спасает, оно оберегает, оно лечит и прочее, прочее. Вот мне кажется, что до сих пор нет такого понятия. Есть цензура, а понятия совместной работы до сих пор нет. Может быть, я не права.

Л.К. – Понимаете как. С этой точки зрения, я думаю, что это не просто женская точка зрения, а совершенно справедливая точка зрения, это разумная точка зрения, так оно и есть. Но тут есть некоторые такие тенденции, практически, мало управляемые даже государством. При наличии той или иной формы свободы СМИ, тем более, что очень много СМИ не государственных, частных, и управлять ими очень сложно.

А.Н. – Сейчас есть Интернет, с которым, вообще, непонятно все.

Л.К. – Конечно.

Ю.Н. – Но есть закон у нас.

А.Н. – Закон о СМИ есть, а закона об Интернете нет.

Л.К. – Да. И даже если будет, до того надо еще как–то ориентироваться. Дело в чем? Почему же все–таки журналисты, почему СМИ склонны показывать ужасы? Очень просто. Дело в том, что у человека, у всех людей, и у мужчин и женщин интерес, тревога в связи со смертью своей или чужой, никогда не адаптируется. И если передачи по радио или по телевидению идут и там что–то опасное для жизни, то это обязательно привлечет внимание огромного числа людей. За исключением некоторых, которые может быть отойдут от телевидения, но еще больше будут переживать и будут думать, что же все–таки там происходит, чем же там все–таки это закончится. Они будут тоже переживать, может быть еще больше. Потому что жизнь и смерть не замыливаются в сознании человека, не адаптируется человек к ним. И на этом можно создавать в средствах массовой информации большой рейтинг. И через интерес к таким передачам можно впаривать очень серьезную рекламу и зарабатывать очень хорошие деньги. А в той ситуации, в которой у нас сейчас журналисты, их нельзя в этом обвинять. Потому что они же должны существовать.

Ю.Н. – Нет. Обвинять их в этом, Леонид Александрович, можно.

Л.К. – Нет.

Ю.Н. – Но я же журналист, я же знаю.

Л.К. – Дайте я договорю то, что я хочу сказать. Понимаете, почему? Можно обвинять, конечно, но они же в ситуации конкурентной борьбы и зависимости друг от друга. Другое дело, простительно ли это или нет. И таким образом, почему же это все–таки возможно, почему же большинство средств массовой информации показывают вот эти ужасы, почему же они, так или иначе, обходят все это. Вот вы говорите о законах. Что есть законы или нет законов, вот сделаем законы. А зачем законы? Зачем законы, если они знают, что какой–то процент людей из–за этого заболеет, какой–то процент из–за этого будет хуже работать, какой–то процент у детей, которые обучаться будут на этих ярких описаниях терактов, у них будет неправильное воспитание. Почему же это? Потому, что чести нет. Вот я спрошу вас, но не будем тратить время на ответ, потому что он однозначен.

Ю.Н. – Хорошо.

Л.К. – Часто ли вы используете слово "Честь"? Нет! Исчезло это слово "Честь"! Понимаете?

А.Н. – Но оно исчезло не только из лексикона журналистов, согласитесь!

Л.К. – Да я не говорю про журналистов. Журналисты – это звучание населения, это звучание страны. Так вот получается, что вот эта экономическая зависимость, макроэкономия, микроэкономия, глупости всякие эти, это ерунда все. Вот есть в стране деньги, нет в стране денег! Да сколько угодно этих денег! Их некуда девать! А их не хватает людям. И, понимаете, в связи с этим, а, возможно, и другие есть причины, утрачено понятие морали, утрачено понятие этики, утрачено понятие сопереживания с другими людьми.

А.Н. – Согласен.

Л.К. – И если человек думает о том, что будет с его компанией, с радиокомпанией, с телевизионной компанией, что она может прогореть, что она может пропасть, дети его останутся без еды. Конечно, он в праве об этом думать, он должен об этом думать. Но в связи с этим ущемляется его честь. И это чрезвычайно опасно. Журналисты, которые работают в местах терактов, в чрезвычайной опасности, потому что много там погибает, это очень опасно при терактах. Но те журналисты, которые работают в тихих спокойных студиях, они тоже находятся в чрезвычайной опасности. Они находятся в чрезвычайной опасности потому, что они вынуждены попирать мораль, они вынуждены забывать слово "Честь". И они должны ярко это показывать, чтобы создать рейтинг, чтобы впарить рекламу.

Ю.Н. – Все! Я сейчас голову пеплом посыпаю и ухожу из профессии вообще!

Л.К. – Нет! Здесь нужно, как говорили на этом Круглом столе, находить ту грань.

Ю.Н. – Нету, Леонид Александрович, здесь грани, нет! Я вам объясню, что здесь происходит. У нас с вами понятие "Демократия" – это всеобщий беспредел, что взяли на себя и журналисты.

А.Н. – "У нас с вами" – ты имеешь в виду сейчас общее мнение в стране?

Ю.Н. – В стране. Задача журналиста – не показать оторванные головы и хлещущую кровь. Почему–то у нас так последние двадцать лет считается, что это рейтинг. Задача журналиста – рассказать о том, что происходит на самом деле. Я вам напомню одиннадцатое сентября. Все смотрели СNN. Я не увидела ни одного окровавленного тела.

А.Н. – Грубо говоря, смакования не было.

Ю.Н. – Да.

А.Н. – А снимали, ведь, все.

Ю.Н. – Я видела живые лица людей, которые плакали. И я себе внутри представляла какой ужас там произошел. Но я не видела ни одного смакования искореженных тел.

А.Н. – Что потом можно было в Интернете, кстати говоря, при желании найти.

Ю.Н. – Они там зарабатывают деньги, да! Но они знают, что такое журналистская этика. А мы сейчас еще больше докатились до того, что мы действительно занимаемся только смакованием. Потому что криминал, потому что секс и прочее.

А.Н. – Я, знаете, почему не соглашусь с тем, что вы сказали, что вопрос жизни и смерти – это та тема, которая не замыливается. Мне кажется, что у нас сейчас в СМИ и в первую очередь на телевидении смерть замылилась.

Л.К. – Вы не представляете как вы правы. Есть это мнение! Есть это мнение, что людей приучают к смерти и таким образом коверкаются человеческие души.

Ю.Н. – И не ценится жизнь!

Л.К. – И знание о том, что смерть и жизнь – это величайшее явление не только у людей, а, вообще, на нашей планете. И из–за этого люди становятся равнодушными к смерти, а в связи с этим и равнодушными к жизни. И происходит то, что в психологии называется выгорание души. А в более широком плане это выгорание личности, выгорание персонала. Впервые это открыли, когда оказалось, что выгорают профессионалы, работающие со многими людьми. Но это может происходить и с населением.

А.Н. – Вот как вы здорово повернули на философию! Сколько сегодня Круглый стол шел по времени?

Л.К. – Озвереть! Два часа!

А.Н. – Вот нам бы два часа на самом деле! Давайте мы сразу договариваемся, что мы постараемся продолжить этот разговор как–нибудь в ближайшее время.

Ю.Н. – Придете еще?

Л.К. – Я бывал у вас. Самое главное, что я вашу передачу с утра всегда слушаю.