Нужна ли России монархия?

А.Н. – В эти дни исполняется 90 лет с момента казни семьи императора Николая II. Следственный комитет буквально сегодня объявил о том, что результаты экспертизы подтверждают, что останки, найденные в Свердловской области, это действительно, похоже на то, что это останки, принадлежащие царевичу Алексею и княжне Марии. Но по–прежнему не понятно отношение русской православной церкви к этому, да и позиция Следственного комитета тоже не ясна до конца, потому что все равно будут продолжаться исследования. Сегодня слышал, что будет проходить анализ рубашки, которая была на Царе – там пятна крови. Она хранится в хранилищах Эрмитажа. Каково же отношение наших граждан к монархии, к возможности реставрации монархии в стране и вообще об этом государственном строе? Борис Вадимович, скажите, пожалуйста, есть ли у вас какие–нибудь свежие социологические данные по отношению граждан России к монархии, как государственному институту?

Б.С. – Насколько я помню, тут довольно стабильные данные, порядка 12 процентов по различным опросам.

А.Н. – То есть эта цифра не увеличивается и не уменьшается?

Б.С. – Таких подвижек нет, причем, как правило, люди, которые желают монархию, они активно православные верующие, то есть активно живущие церковной жизнью.

А.Н. – А почему так?

Б.С. – Вот движение Епископа Диамида, оно как раз требует православия, возвращения к истокам, и в то же время выступает за монархию. Потому что русский царь непосредственно связан с православной религией, поэтому здесь наблюдается такое единство.

Ю.Н. – А с чем это связано? С тем, что Россия такая удивительная и особенная страна? Достаточно большая, и всегда считалось, что только одна рука может навести порядок, уследить за всем?

А.Н. – Да, в том или ином виде, наши граждане всегда высказываются за некое единовластие?

Б.С. – Да, в принципе, у нас и сейчас существует монархия, Президент практически назначает своего преемника – это типичная практика монархических обществ. Если угодно, это светская монархия. А сторонники чистой монархии – это действительно возвращение царя Романовых на престол. Здесь еще играет большую роль то, что нет еще ощутимого претендента на престол, поскольку большевики постарались – всех, кого могли, они извели под корень, поэтому людей, которых сейчас реально могли бы претендовать на престол, таких не осталось. Это препятствует развитию монархического движения в России, потому что для того, чтобы учреждать монархию, нужен конкретный претендент на престол.

Ю.Н. – Борис Вадимович, с 90–х годов много раз мы слышали эту историю, скажите, остались какие–то непонятные моменты, касающиеся гибели Царской семьи?

Б.С. – Мне кажется, что все уже выяснено, проведена экспертиза трупов. А то, что приказ отдавался из Москвы, а не из Екатеринбурга, это доказал еще Колчаковский следователь.

Ю.Н. – Эти исследования тоже подвергаются сомнениям?

Б.С. – Нет, Соколов ошибся во многом – например, в месте захоронения царской семьи. Но те улики, которые он обнаружил, они как раз свидетельствовали о том, что это был, несомненно, приказ, полученный из Москвы.

А.Н. – Как, выдумаете, почему русская православная церковь так осторожно относится к результатам экспертиз? Ведь даже захоронение семьи Романовых в Петербурге не поучило полного одобрения церкви.

Б.С. – Мне трудно сказать. Может быть здесь, подозрительное отношение нашей церкви к выводам точных наук сказывается здесь. Сейчас уже пытаются как–то немного дать назад в этом отношении, не безоговорочно отрицать эти останки. Новообретенные мощи церковь как–то не торопится принимать. Не знаю даже, с чем это связано. Может, когда–то это была попытка в чем–то оправдать советский режим, но, я думаю, что рано или поздно, и церковь, и все потомки Романовых придут здесь.

А.Н. – На закате советской эпохи у нас в шутку превратилось, можно было сравнивать наши экономические успехи с 1913 годом. Потом стали потихоньку историю переоценивать, и говорить, что не все было так ужасно на самом деле при Царе Горохе. Если можно, какова была монархическая модель для России до революции XX века? В ней было больше плюсов или больше минусов? Насколько она была обречена в той ситуации?

Б.С. – Она была обречена со вступлением России в Первую мировую войну. Тяготы войны русская экономика вынести не могла, она была относительно слабее, чем экономика главных воюющих держав. А что касается модели, то модель была госкапиталистическая, то есть в промышленности цены были государственная, промышленность была связана с военными делами. А в сельском хозяйстве пытались осуществить Столыпинскую реформу, то есть превратить крестьян в частных собственников. Но к 1913 году успехи были достаточно скромные, и чем бы закончилась эта реформа, сказать сложно.

А.Н. – Да, ее проводить некогда было.

Б.С. – Для того, чтобы ее провести, надо было лет 15–20, как минимум. А выдержала бы страна столько лет без революции, не известно.

А.Н. – Поскольку вы упомянули государственный капитализм, насколько ситуация 1913–1914 годов государственного правления схожа с нынешним положением России? Многие говорят, что у нас в стране тоже государственный капитализм.

Б.С. – Что–то есть, фактически монархическая власть, и основной упор на госкорпорации. Это все имеет и негативную сторону: это и коррупция, и заимствование. То, что процветает у нас, это было и в Царской России. Не надо же ее идеализировать так!

Ю.Н. – А никто не идеализирует.

Б.С. – Я говорю, насколько эта экономическая модель была жизнеспособной, с другой стороны, привлекался иностранный капитал: английский, французский – весь Донбасс бал английский и французский. В текстильной промышленности, по–моему, были самые передовые станки на тот момент в России. Если предприятия промышленные существовали, то обычно они были крупные.

А.Н. – Есть такое расхожее мнение, что России при Царе чуть ли не всю Европу и весь мир кормила. Насколько действительно это утверждение?

Б.С. – Конечно, весь мир она не кормила, но какой–то экспорт хлеба был. Экспорт хлеба соседствовал с периодическим голодом внутри страны, были голодовки.

Ю.Н. – Голодомор?

А.Н. – Нет, голодомор – это уже советское время.

Ю.Н. – Я сказала, потому что мысли мои бегут дальше. Я вас слушаю, а про себя понимаю, что от монархии мы, в общем–то, никогда не отказывались, беря во внимание эту схему, государственный капитализм, в Советском союзе это тоже четко действовало.

Б.С. – В Советском союзе с определенного момента была монархическая система правления: генеральный секретарь фактически назначал своего преемника. Должность второго секретаря – это была должность преемника, это когда Андропов при Брежневе, Черненко при Андропове и Горбачев при Черненко. Это было практически в последние десятилетия.

А.Н. – Ну да, это когда человек, возглавлявший комиссию по организации похорон, все уже знали, что это новый генсек.

Б.С. – Просто должность вторая секретаря была должность кронпринца. Это уже все знали заранее. При жизни Брежнева сначала преемником был Суслов, он просто умер раньше, чем Брежнев, поэтому стал Андропов.

А.Н. – Скажите, пожалуйста, почему такая отработанная схема сейчас не применяется, и до последнего, когда оставалось несколько месяцев, вся страна гадала, кто же будет приемником Президента, на кого он укажет своим перстом?

Ю.Н. – Мы играем в демократию перед западными странами или это, действительно, суровая необходимость?

Б.С. – Я не знаю, почему там преемник был объявлен в последний момент, но, действительно, проблема выбора была мучительной. Может быть один вариант, а возможно, просто ждали подходящего момента, просто приемник был определен значительно раньше, еще за год до этого, но его просто не называли до последнего момента, чтобы не успели запустить против него какой–то компромат. Например, такой вариант тоже не исключен. Слишком рано называть преемника опасно.

Ю.Н. – Я хочу узнать, почему мы не можем с себя сбросить этой монархической схемы? Хотя у нас по–разному называется наш строй в то или иное время, и жизни мы за это кладем, а по сути ничего не меняется, кроме названия.

Б.С. – Считается, что у нас монархия была в последние 70 лет, при советской власти. В это же время, что Советский союз сделал такой уж прогресс в социальном, экономическом смысле. Если брать в сравнение с другими странами, от многих стран мы отстали. Например, Япония. Кем была Япония в 1905 году? Только–только поднимающейся державой, еще и полунищей, японцы, я вас уверяю, жили похуже русских.

А.Н. – Но они и тогда ухитрились нанести нам военное поражение.

Б.С. – Да, в силу ряда причин.

Б.С. – По уровню жизни, экономического развития Япония сильно обогнала, возьмите Южную Корею. А что была Южная Корея в 1917 году. Это была японская колония. Всякие азиатские новые драконы.

Ю.Н. – Да, но мы на свои плечах еще вынесли две страшные войны.

Б.С. – Вы меня простите, но Германия пережила не менее страшную Вторую мировую войну, и даже более, потому что вся страна была практически разрушена. Целых городов не осталось.

Ю.Н. – А за счет чего они вышли?

Б.С. – Прежде всего за счет внутренних ресурсов. План маршала играл второстепенную роль, что в общем–то давно доказали экономисты, что в основном использовались внутренние немецкие резервы. Вот реформа Аденауэра, просто неэффективный строй у нас был. Он мог работать только на мобилизацию в военных промышленностях, хотя вольно сам по себе вел неэффективно, то есть с очень большими затратами. Ничего другого он сделать не умел. Если у нас и было относительно эффективное производство, то это военно–промышленный комплекс.

А.Н. – Основанный на человеческом материале и на финансировании?

Б.С. – Лучшие инженеры там были, лучшие техники, лучшие рабочие, потому что им там больше платили. Еще в советское время старались создавать, например, не отдельные предприятия легкой, текстильной, пищевой промышленности секретарей обкомов и республик, а предприятия только тяжелой промышленности. Потому что они знали: если будет предприятие тяжелой промышленности, то изделия легкой промышленности, продовольствие, будут поставлять в республику больше. А если создать какой–нибудь текстильный комбинат, все равно почти все будут забирать у тебя.

А.Н. – Это – плановая экономика.

Б.С. – Я не сказал, что не так уж здорово было при Советах.

А.Н. – Вот и я хочу вас спросить, почему у нас получается подспудная тяга? В абсолютных цифрах, вы назвали 12 процентов, которые говорят о том, что хотели бы монархию.

Б.С. – Считайте те, которые одобряли такую политику Путина, они фактически склонялись к квази–монархии.

А.Н. – Почему у граждан России такая тяга к царю?

Б.С. – Они идеальной демократией, в общем–то, никогда и не жили. В России ее не было. Она появилась в 1905 году, но была сильно ограничена самодержавной властью, которая оставалась. Когда большевики пришли к власти, там особой демократии и не было с самого начала. То есть остается период с марта по октябрь 1917 года, несколько месяцев. Причем, я бы не сказал, что с этой демократией у народа связаны какие–то позитивные эмоции.

А.Н. – Так, может, и вообще не стоит затевать эти демократические или либеральные изыскания?

Б.С. – Наверное, стоит, потому что опыт показывает, что демократические страны живут более предсказуемо, более устойчиво и развиваются более динамично.

А.Н. – Но что–то не приживается у нас демократия.

Ю.Н. – Борис Вадимович, я хочу задать крамольный вопрос. Вы не могли бы назвать государство с православным вероисповеданием, которое живет в демократической системе?

Б.С. – Сколько угодно. Например, Болгария, Румыния.

Ю.Н. – Ну это страны бывшего СССР.

А.Н. – Ну и что? Какая разница? Греция тоже отчасти.

Б.С. – Практически все православные страны входили или в состав бывшего Советского союза или в состав Варшавского блока.

А.Н. – Ну Греция не входила никогда.

Б.С. – Греция не входила, ну Греция не самая развитая страна Евросоюза, но она, тем не менее, живет в демократии.

Ю.Н. – А Румыния?

Б.С. – Румыния – тоже в демократии.

Ю.Н. – И не самая развитая.

Б.С. – Пожалуйста, Украина. Там живут православные, и, безусловно, демократия есть. Как видите, есть православная демократия. Может она не самая развитая там.

Ю.Н. – Да, я про уровень жизни, который существует в этих странах.

Б.С. – В Грузии, может, демократия и похуже, чем в Греции, но там она явно побольше, чем в Армении и в Азербайджане.

А.Н. – Ну, Азербайджан – это не православная страна.

Б.С. – Я говорю, у соседей.

Ю.Н. – Но уровень жизни отставляет желать лучшего.

Б.С. – Оставляет желать лучшего.

А.Н. – Да, в Грузии – там беда.

Ю.Н. – Так же, как и на Украине.

Б.С. – Наоборот, лучше Грузии. Я думаю, что из православных стран наиболее развита Греция.

Ю.Н. – Это, пожалуй, единственный пример, который мы можем привести. А так, чего–то все буксует. Я пытаюсь разобраться, ни в коем случае, не делая выводы, но все–таки, почвы для размышления нет.

Б.С. – Получается, православие демократии не противоречит.

А.Н. – Получается так, но, тем не менее, у нас такой затык. Хотя нельзя сбрасывать со счетов, что у нас и православие долго было загнано в подпольное состояние. Какие–то подвижки начались во время Второй мировой войны.

Ю.Н. – Не то что, она была в подпольном состоянии, а в состоянии КГБ.

Б.С. – Она находилась под сильным контролем тогдашнего КГБ, а потом МГБ стало. Берия, например, провел такую реформу еще в 1927 или 1928 году с грузинской православной церковью. То, что он делал с Грузией, потом взяли и распространили на русскую православную церковь.

Ю.Н. – А что там было сделано?

Б.С. – Он добился избрания своего человека главой католикоса, и все церковные иерархии действовали под контролем НКВД.

А.Н. – Сегодня Патриарх Алексий II обратился с таким воззванием к российским православным гражданам в преддверии 90–летия с момента расстрела царской семьи. Он в своем обращении призвал россиян "не допустить повторения смуты". Понятно, он говорил о тех годах. Но вот фраза "не допустить повторения смуты", он меня немного озадачила. А что, действительно, у нас может произойти какая–то смута?

Б.С. – Может, он подспудно воспринимает нынешнее состояние, как некое состояние двоецарствия, которое в российской истории всегда кончалось смутой?

А.Н. – А у вас есть ощущение двоевластия сейчас в стране?

Б.С. – Я бы не сказал, что двоевластие, но вот именно двоецарсвие, когда есть два царя, которые примерно одинаково показывают по телевизору. Простому россиянину и чиновнику все это воспринять очень трудно – у него раздваивается сознание. Если это будет длиться долго, это может сказаться деятельности административного аппарата.

А.Н. – Какие риски в этом вы видите?

Б.С. – Рано или поздно эту ситуацию будут разрешать.

Ю.Н. – То есть, кому–то из них придется все–таки уйти? Или ограничить себя в своих полномочиях. Я так понимаю?

Б.С. – По логике, так. Причем, получается, что нужно ограничиваться премьеру, потому что ограничиваться Президенту очень сложно.

А.Н. – Тогда несколько слов в качестве завершения информационного повода. Все–таки 90 лет назад произошло, и до сих пор за страной тянется какой–то шлейф, из–за того, что было совершено.

Ю.Н. – Я думаю, что мы до сих пор не осознали, какая трагедия произошла.

А.Н. – Вот сегодня патриарх сказал: "Совершенное злодеяние в июле 1918 года положило начало тем трагическим событиям, которые пережил наш народ в 20 веке".

Ю.Н. – Я считаю, что мы за многие поступки, которые были нами совершены, до сих пор не покаялись. И вообще, у меня такое ощущение, что мы не умеем это делать – каяться, как это должно, то есть, пропуская через себя. Пока мы этого не сделаем, ничего хорошего у нас не будет. Это же было советское государство, но оно нас не научило ни состраданию, ни милосердию, ни покаянию, и тем более не научились любить друг друга. Были репрессии, за которые мы тоже не покаялись.

А.Н. – Сегодня проходил Крестный ход в Екатеринбурге, там спросили одну женщину, что она думает о царе Николае. Я цитирую, по сообщению телекомпании "Урал", что она сказала: "Это был такой человек верующий имеющий большое значение для России, я рада, что восстанавливается его доброе имя и имя его семьи", – сказала верующая любовь Ульянова. Такие парадоксы в истории.