Сможет ли Россия выйти из антикризисного управления ясным планом развития?

Р.А. – Что происходит на мировых финансовых площадках, на мировом финансовом рынке, как мировой финансовый кризис сказался на нашей стране?

Л.Г. – Прежде всего надо сказать, что наш подъем, который был последние 8 лет, его первая часть, до 2002–2003 года, шел на фоне финансовых кризисов в Японии и США. Последние 4–5 лет наш подъем шел на фоне очень быстрого подъема во всем мире. В послевоенной истории я не помню ни одного кризиса в крупных странах, все росло. Темпы роста были около 5 процентов. В этих условиях оказалось, что перед этим плохо инвестировали в энергоресурсы, потому что цена на нефть между 1985 и 1986 годом была примерно 20 долларов за баррель. Потом был подъем намного выше, чем обычно. На фоне недоинвестиций начинается бешеный рост цен на газ, уголь и так далее. Это потянуло за собой все. Это помогло нам выйти из кризиса переходного периода. Но в мире это создало определенное давление. Высокий рост цен на нефть, керосин, бензин стал давить на рыбаков, на авто– и авиаперевозки. Это привело к ряду банкротств. Это не очень приятно для мирового транспорта. Целый ряд отраслей от этого пострадал. В мире начало перемещаться богатство, то есть средства, которые обычно сосредотачиваются в развитых странах, частично переехали к экспортерам. В 1998 году Россия заработала на экспорте нефти и газа примерно 30 миллиардов долларов. В 2007 году больше – 200 миллиардов долларов. ОПЕК в 1998 году получил 100 миллиардов, в 2007 году – 700 миллиардов. Эти движения не проходят бесследно. Кроме того, внутренний подъем после азиатского кризиса привел к появлению целого ряда новых инструментов. С одной стороны, есть высокий подъем, низкие цены, низкие ставки под кредиты. Так начался жилищный бум в США. Они дали дома 2–3 миллионам людей, у которых очень низкие доходы, в расчете, что будет очень высокий рост и очень низкие проценты. Чуть–чуть изменилась ситуация к концу подъема, стала выше инфляция, выше ставки, так 2–3 триллиона плохих облигаций сыграли свою роль. Из них примерно половина триллиона уже списана. Новый пакет – 700 миллиардов долларов. Они пойдут на выкуп оставшихся облигаций. Эти крупные финансовые процессы – это не какая–то изолированная вещь. Это результат очень больших финансовых процессов. Кризис начался в августе прошлого года, когда начали взрываться облигации. До весны шли процессы разрушения финансовых систем и банкротств. Последние полгода было довольно тихо. В заключение скажу, что американские регуляторы, то есть Федеральная резервная система, министерство финансов, все те, кто отвечают за финансы в США, конечно, прозевали накопление второго этапа кризиса. Было более или менее тихо, потом вдруг начинаются тяжелейшие процессы в сентябре. Конечно, они возникли не на голом месте, но все думали, что кризис закончился, дело пошло на лад. Вдруг начались тяжелейшие проблемы.

Р.А. – Я хочу поинтересоваться, как Белый дом собирается решать накопившиеся финансовые проблемы? Насколько я понимаю, администрация Буша собирается "плохие бумаги" выкупить за счет налогоплательщиков. Америка протестует, американцы не хотят расплачиваться за ошибки американской администрации. На ваш взгляд, что сейчас должны делать финансовые институты США?

Л.Г. – Во–первых, надо сказать, что они перешли на другую тактику поведения. Если вы посмотрите, что они говорили месяц назад, появился ощущение, что у них все в полном порядке, есть временные трудности, но все будет хорошо. Теперь есть катастрофические заявления. То, что вчера и позавчера сказал Президент Буш, означает, что Америке грозит безработица и финансовая паника. Поэтому надо срочно принимать решение в Конгрессе. Партии, видимо, за это и проголосуют. Это будет не единое решение по первому этапу. Американская администрация закачала 150 миллиардов в виде возврата налогов, так в мае был поддержан экономический рост. Никому не хочется большого кризиса. Что точно надо делать никто не знает, потому что таких ситуаций никогда не было в таких масштабах. Полтора триллиона – это видимая часть проблемы, с которой надо бороться. Но на горе стоит камень примерно в 45 триллионов долларов страховок от дефолтов. Если бы финансовая паника развилась, вся финансовая система могла быть подвержена более широкой угрозе. Поэтому были заявления несколько на грани паники. Немедленное решение Конгресса призвано психологически решить проблему: вам угрожала опасность, теперь она не угрожает, потому что принято такое решение, можно успокоиться. Будет создан специальный фонд. Банки будут предъявлять определенные бумаги, у них их будут выкупать. Другое дело, что это не до конца понятно. Конгресс настаивает, что это будут возвратные деньги, что это будет сделано не навсегда, потом эти деньги надо будет возвращать. Техника этого дела до конца не понятна, но есть прецедент. В 80–х годах был тяжелейший кризис сберегательных ассоциаций. Он тогда обошелся в 300 миллиардов долларов. Думаю, с поправкой на инфляцию те 300 и нынешние 700 – это почти одно и то же. Американцы делали не так давно такие же операции в той же жилищной сфере. Но не надо забывать, что 85 миллиардов даны американской инвестиционной группе, чтобы она устояла. Это инвестиционная компания, которая, кстати, работает и у нас. В 200–300 миллиардов оценивается выкуп опорных компаний в сфере страхования. У нас есть такая компания, по важности для США эти две компании, как наш "Сбербанк" для России. Весь пакет – это триллион. Комментаторы со всего мира говорят, что этот пакет должен работать, иначе будет финансовая катастрофа. Во–первых, он решит некие проблемы в экономике, во–вторых, продемонстрирует решимость использования избыточной силы, чтобы решить проблему как можно раньше, потому что важно предотвратить набег населения на банки. Пока у них все спокойно. Главное, чтобы не была потеряна вера в систему, чтобы люди не начали пытаться спасать свои деньги. Тогда, конечно, паника снесет все. В очень тревожное время у нас ничего не может быть подобного, у нас простые проблемы, но они полностью прозевали свои проблемы, накопление внутренних взрывчатых веществ в своей финансовой системе. Все понимали, что в ней есть проблемы: это дефицит и так далее. Но никто не ждал, что это до такой степени обострится в сентябре 2008 года.

Р.А. – Вернемся в нашу страну. Вы говорили об итальянской авиакомпании, я хочу вспомнить нашу компанию. Тысячи пассажиров не смогли вылететь в срок, рейсы были задержаны. В течение недели людям приходилось жить в аэропортах. Естественно, это топливные проблемы, долги компаний за постоянно повышающееся в цене топливо. Теперь практически все банки одновременно заявили, что они сокращают выдачу автокредитов. Теперь банки не могут брать на Западе дешевые займы, они не могут давать под низкие проценты кредиты населению. Что будет с банковской системой России? На ваш взгляд, как это скажется на обычных потребителях?

Л.Г. – Сначала про авиационные дела. Представьте себе механику работы авиакомпании. Она получает определенную сумму денег в рамках продажи билетов. Что–то продается вперед, этих продаж становится все больше. Когда происходит удорожание топлива, компания не может сдержать цену. Кроме того, в период подъема компании очень много тратили, они повышали зарплату. Люди ходили, настаивали, что если они платят, надо летать. Это понятно. Но трудовые издержки и издержки на керосин очень быстро росли. Насколько я понимаю, самарская компания в порядке, другая хуже переживает эту ситуацию. Внутри этого рынка тоже не все просто. На Западе это все было бы под зашитой от банкротства. На Западе компания, которая признает себя банкротом, не перестает летать. Она продолжает летать, но перестает платить налоги и проценты по кредиту. Расторгаются все соглашения такого типа. Поскольку у нас все эти регулировочные системы только формируются, у нас все передается другим операторам консолидировано. Это же будет происходить в банках. У нас сейчас тысяча банков, несколько лет назад было чуть ли не две тысячи. Большинство из них маленькие, непонятно, чем они занимаются. Есть требования, чтобы увеличивался уставной капитал. Это произойдет не сразу, но в ближайшие годы и довольно существенно. Произойдет акционирование банков, потому что какие–то банки сидят на отрицательном капитале. Их надо сливать, соединять с крупными и так далее. То есть мы предвидим консолидацию системы. Теперь о дешевом кредите с Запада. Нам было удобно, когда банки брали достаточно большие и недорогие кредиты, но они были короткими, деньги брали на год–два, кредиты все равно надо было регулярно финансировать, договоры перезаключать. На самом деле процесс сокращения ликвидности из Запада шел с августа прошлого года. Нельзя сказать, что наши банки столкнулись с внезапной проблемой. С прошлого года было давление, ограничение. Это заставило систему перестроиться, наши регуляторы, то есть Минфин и Центробанк, подготовились к тому, чтобы выдавать какие–то деньги. Поэтому мы острую фазу воздействия из вне уже прошли. Была тяжелая неделя с остановкой биржи. Мы проскочили эту фазу. Дальше дело за развитием. Конечно, банки не должны залезать глубоко. Банк должен давать кредит, но он не должен давать очень много и залезать в опасные ситуации. Где–то с помощью рекомендаций Центробанка, где–то самостоятельно банки перестраивают свою активную часть так, чтобы не слишком залезать в опасные воды, чтобы не очень зависеть от конъюнктуры. Мне кажется, что для финансовой системы кризис, который в значительной мере пришел к нам из вне, должен послужить не только поводом для правильной реакции на старте. Мы должны выходить из антикризисных мероприятий в модернизацию финансовой системы. У нас проблема с банками, у нас застряла пенсионная реформа, у нас недостаточно развиты корпоративные облигации. Много чего в финансовой системе можно сделать, чтобы внутренние сбережения можно было использовать. У нас их много. Они частично застряли в разных правительственных фондах, сейчас они неэффективно используются. Частичное переключение с западных кредитов на внутренние источники, во–первых, полезно, во–вторых, приятно, в–третьих, это очень рекомендуется с точки зрения здравого экономического смысла. Нам надо расти не путем экспорта сбережений и займов. Нам надо найти способ переключить внутренние средства на развитие.

Р.А. – Что будет с американским долларом в ближайшее время? Саудовская Аравия заявила, что она собирается отказываться от расчетов в американской валюте, как Иран, ряд других стран. В России все чаще появляются мысли об этом.

Л.Г. – Не надо путать доллар, как учетную единицу, и наши заработки, в том числе, в Саудовской Аравии. Дело в том, что замечено очень устойчивое явление на рынке: когда падает доллар, растет цена на нефть. Если вы посмотрите на цену в евро, вы увидите, что она более устойчивая. Она тоже скачет вверх и вниз, но в целом она выросла. Мы привыкли к 100 долларам, как к родным. Цена на нефть упала со 145 долларов, нам кажется, что у нас даже что–то отняли. Прошлым летом в конце июля цена была 50 долларов. Начинали мы с 8 долларов в августе 1998 года. Это был ужасный финансовый крах, никто нас тогда не жалел. В целом, во–первых, 100 долларов – это очень хорошо цена. Во–вторых, в евро это будет примерно 70. Это та цена, с которой мир сейчас в состоянии нормально существовать. Это позволяет создавать баланс на рынке нефти. Это цена, которая достаточно высока, чтобы в ней нашлось место программам по энергосбережению. Наверное, сейчас она экономически всех устраивает, если не переменится экономическая погода в мире. Только большой кризис, причем реальный, а не только финансовый мог бы серьезно это поколебать. В части спекуляций есть попытки сбить цену, но нефтяники сопротивляются, прежде всего, ОПЕК. Это можно долго обсуждать, но цена стоит. В теории ничего не меняется, потому что это расчетная величина, хотя она психологически очень сильно влияет. Уход от доллара уже наблюдается в течение последних лет, когда Центробанки из–за того, что есть большие колебания между евро и долларом, ушли от чисто долларовых сбережений. Это происходит в Азии. То есть доллар уже частично потерял свою роль единой мировой валюты. Нынешний кризис его еще больше ослабляет. Вчера в заявлении министр финансов Германии говорил, что это приведет к резкому снижению уровня однополярности в финансовом мире. Так резко сокращается роль Нью–Йорка.

Р.А. – Это финансовый крах супердержавы в лице Соединенных Штатов Америки.

Л.Г. – Да. Мы, экономисты, не любим таких громких заявлений, хотя, действительно, радиослушателям это нравится. По существу это означает, что не будет доминирования американских банков при заключении сделок, больше будет выделяться Лондон. Думаю, он очень усилится относительно Нью–Йорка. У Франкфурта и больших европейских центров появится больше возможности. Мы думаем, что может увеличиться и роль России.

Р.А. – Это идея превращения Москвы в финансовый центр. Вы сейчас затронули хорошую тему.

Л.Г. – Это любопытная мысль, это красиво звучит, но это очень сложно. Это не может произойти за один день. Для этого требуется, чтобы здесь работало несколько первоклассных банков, чтобы здесь все было эффективно и недорого. У нас сейчас, например, очень сложно выпустить облигационные займы. Компании все эти годы бегали за деньгами на Запад не только потому, что там было дешевле, но и потому что там все это просто можно было делать. Финансовый центр, на мой взгляд, делать можно и нужно. Но будем реалистами. Чтобы выйти на уровень Франкфурта или Дубая, понадобятся годы. Это тяжелый труд в организации, в регулировании, в расчетах. Это большая работа, которую нельзя сделать за один день. Мы не конкурируем с Нью–Йорком. С ним может конкурировать Франкфурт, Лондон, какие–то другие центры. Но, безусловно, централизация финансового мира в Нью–Йорке прекратится. Тем более, что выросли Китай, Япония, Индия, Бразилия, Россия. Они много финансовых проблем будут решать сами. Поэтому мир станет менее однополярен не только в политике, но и в финансах. Кроме того, пошли серьезные разговоры, что Америку надо как–то регулировать. Получалось так, что Евросоюз регулирует себя сам, а весь мир в значительной степени регулируется из Нью–Йорка. Более того, американские суды принимали в мире решения, некоторые законы стали иметь в мире значение. Так называемый "Патриотический акт" давал Америке возможность контролировать финансовые потоки. Соединенные Штаты Америки играли роль контролера над собой и над значительной частью мира. Этого сейчас недостаточно, потому что они не способны регулировать даже себя. Будучи таким центром, оказалось, что они не могут обеспечить стабильность даже в самом центре. Тогда, извините, первыми, конечно, возникают вопросы у европейцев. Они говорят, что надо создавать единую систему. Надо отдать должное Международному валютному фонду, который в значительной степени управляется ведущими западными державами, но, в то же время, он все последние годы писал формально американскому правительству, что слишком большой дефицит бюджета и платежных балансов, но они ничего не делали, залезали все глубже. Есть какие–то инструменты, есть люди, и, в принципе, Запад готов создать систему, в которой США играли бы не зависимую роль, а были бы более интегрированы в систему надзора с тем, чтобы предотвратить финансовую катастрофу. Внутри США регуляторы просто прозевали эти лишние 2 миллиона домов, а бедным людям нельзя было давать такие финансовые инструменты. Они влезают в долги, потом не платят, а потом это все начинает распространяться по системе. Банк берет у бедного человека закладную, по которой тот не может платить в силу каких–то обстоятельств. Но банк выпускает на эту закладную какую–то ценную бумагу, допустим, облигацию, на которой уже стоит знак этого банка, она воспринимается как абсолютно надежная, ее все покупают, а потом выясняется, что банк по ней не может заплатить. Это же не нормально. Хороша эта система или плоха, но она должна регулироваться по ее собственным законам. Поэтому мы видим ослабление роли доллара, оно происходит по объективным причинам. Переключение на другие расчеты возможно, но это вопрос того, сколько вы реально зарабатываете на нефти или на чем–то еще. Это будет определяться рынком. Цена – это не обязательно валюта, это стоимость, это то, что вы можете реально купить на выручку. Россия, например, все время продавала в долларах, а покупала в евро. Поэтому для экономического анализа надо оценить экспорт и импорт в евро, чтобы понять, какая там разница. Импортная конкуренция у нас идет не по доллару. Наша внутренняя промышленность конкурирует не с американской промышленностью в долларах, а с европейской в евро. Все это надо учитывать. Символический отход доллара от валютных значений тоже будет иметь значение, потому что меньше надо будет иметь долларовых резервов. Уход от расчетов – это не безобидная вещь, она будет иметь последствия, потому что мир будет меняться на наших глазах. Результаты этих изменений будут похожи на 30–е годы, но, будем надеяться, что это будет похоже не на Великую депрессию. Думаю, мир уйдет от большого экономического кризиса, потому что все поумнели и научились что–то делать. Но последствия, которые появились после изменений 30–х годов, будут похожи на то, что произойдет сейчас. Они будут похожи по масштабам. По китайской поговорке, мы живем в очень интересное время. Видимо, по сравнению с остальным миром у нас намного спокойнее. Мы должны воспользоваться этой ситуацией, чтобы решать свои внутренние проблемы. Мы только что вышли из тяжелого кризиса. Нам надо модернизировать свое государство, в том числе, надо модернизировать свою финансовую систему, чтобы можно было инвестировать наши экспортные доходы в развитие. У нас много своих проблем, а на внешнюю систему надо настроить определенные фильтры, участвовать в политических переговорах. Думаю, политическая напряженность сейчас будет спадать, поэтому Россия должна участвовать в переговорах по изменению мировой финансовой системы.