Профилактика и преодоление социального сиротства

О.К. – Мы много говорим о проблеме преодоления социального сиротства в нашем городе. Что делается в Москве для профилактики и преодоления этого явления?

Т.Н. – В Москве давно занимаются этой проблемой. У нас уже появилась третья волна социального сиротства.

О.К. – Когда были первые две?

Т.Н. – Первая была после гражданской войны, вторая после Великой Отечественной войны, третья связана с перестроечными моментами. С той поры социальному сиротству уделялось большое внимание. Строились детские дома, дама ребенка, интернаты, большое внимание уделялось совершенствованию их материальной базы, постоянно государство увеличивало средства на содержание детей. Дети стали ходить в разной одежде, больше выделяется средств на питание, на экскурсии, на образование. Я хочу сказать, что у нас прекрасные детские дома и дома ребенка.

О.К. – За эти годы накопился большой опыт.

Т.Н. – Конечно.

О.К. – Другое дело, хорошо это или плохо.

Т.Н. – Сейчас во всех регионах, в том числе в Москве, поняли, что для ребенка никакие условия не будут лучше, чем семья. Поэтому вне биологической семьи, если родители лишены родительских прав, ребенок все равно хочет к маме, даже к плохой маме. С прошлого года, который был объявлен годом ребенка, у нас большое внимание стало уделяться семейному устройству детей и преодолению социального сиротства. В программе, которая была принята в декабре, целый раздел посвящен профилактике и преодолению социального сиротства.

О.К. – Наверное, упор делается на профилактику?

Т.Н. – Совершенно верно. Без профилактики социального сиротства мы никогда не изживем это явление. С 1 ноября 2007 года нашему Департаменту от Департамента образования передан региональный банк данных о детях–сиротах, которые остались без попечения родителей. На сегодняшний день в нем 5551 сирота. Но эта цифра стабильна, она практически не меняется несколько лет. Сколько детей убывает, примерно столько и прибывает. Здесь от профилактики никуда не деться, на ней мы делаем упор. Это, прежде всего, работа специалистов по опеке и попечительству, которые обязаны контролировать семьи, проживающие на территории муниципалитета. Важно раннее выявление кризисных семей. Не сразу начинает пить вся семья и не все сразу в ней теряют работу. Важно поймать этот момент неблагополучия на ранней стадии. Врач–педиатр ходит к детям.

О.К. – С первых дней его жизни.

Т.Н. – Он иногда видит, что дома не прибрано, ребенок плачет, мама ходит непричесанная.

О.К. – Она может быть и не трезвая.

Т.Н. – Врач–педиатр обязан сигнализировать в органы опеки.

О.К. – Какие специалисты должны выявлять на местах социально неблагополучные семьи? Вы назвали специалистов управления здравоохранения.

Т.Н. – Кроме того, это воспитатели детского сада. Если они видят, что ребенок пришел непричесанный, если его одежда не постирана, если он в синяках, воспитатели понимают, что ребенок живет в неблагополучной ситуации. В школе кроме педагогов у нас есть психологи. Они обязаны побеседовать с ребенком, но в школе поздно начинать эту работу. Ранняя профилактика – это главное в преодолении социального сиротства. Чем раньше мы вмешаемся в кризисную семью или в семью, где зарождается какой–то конфликт, чем раньше мы подключим к этой проблеме все социальные службы, которые обязаны работать с семьей, тем больше шансов на реабилитацию семьи, на то, что ребенок не потеряет биологическую семью и не окажется сиротой. Среди таких социальных служб психологи, юристы, врачи, служба занятости.

О.К. – Все–таки, дети теряют свои семьи.

Т.Н. – Это происходит. За прошлый год у нас 2000 родителей были лишены родительских прав.

О.К. – Какова основная причина?

Т.Н. – Основная причина – пьянство, наркомания, то есть асоциальный образ жизни. Мне хотелось бы обратить внимание органов опеки прежде всего на то, что мало ими используется ограничение родительских прав. Эта мера прописана в Семейном кодексе. В правах можно ограничить на 6 месяцев, то есть родителю дается время переосмыслить свое поведение, взять себя в руки, а на 6 месяцев ребенок, как правило, забирается в приют. Если за эти 6 месяцев родители не сделали никаких выводов, тогда судом они лишаются родительских прав. Так ребенок становится сиротой при живых родителях, то есть социальным сиротой.

О.К. – Какие формы устройства детей в семье существуют, если ребенок становится сиротой при живых родителях?

Т.Н. – У нас 5 с половиной тысяч детей–сирот состоят на учете в региональном банке данных. Они находятся в домах ребенка, как правило, до 4 лет. С 4 лет до окончания школы они в детдомах или, по состоянию здоровья, в учреждениях Департамента социальной защиты. Это интернаты, где очень тяжело больные дети, у которых нет никаких шансов обрести семью. Семейным кодексом прописаны 4 формы устройства детей. Приоритетной формой является усыновление, это позволяет обрести практически родного ребенка, который наследует имущество родителей, квартиру, который должен стать человеку родным.

О.К. – Наследником.

Т.Н. – Наиболее распространенная в Москве форма устройства ребенка – это опека и попечительство. Опека может быть оформлена над детьми до 14 лет, попечительство – с 14 до 18 лет.

О.К. – То есть когда ребенок получает паспорт, наступает период попечительства.

Т.Н. – У нас распространена родственная форма опеки. Если что–то случилось в семье, если родители лишены родительских прав, бабушка, дедушка, сестра, брат, дядя, тетя, то есть родственники, неравнодушные к судьбе ребенка, оформляют над ним опеку. Закон не запрещает опеку посторонним лицом.

О.К. – Какие–то особенные требования предъявляются к потенциальным опекунам?

Т.Н. – Ко всем формам устройства единые требования. Надо собрать медицинские справки, справки с места жительства, справку о несудимости. Пожалуй, это все.

О.К. – Главное, чтобы было желание.

Т.Н. – Важно, чтобы не было возврата детей.

О.К. – К сожалению, они бывают.

Т.Н. – Следующая форма устройства ребенка в Москве не очень развита, это приемная семья. Это очень перспективная форма.

О.К. – На Западе она очень развита.

Т.Н. – В регионах России тоже. Можно назвать это профессиональной формой устройства, когда человек за то, что берет на воспитание ребенка, получает зарплату. Сейчас она не велика, всего 8 тысяч 50 рублей. Тем не менее, она есть.

О.К. – Это деньги на одного ребенка?

Т.Н. – Это зарплата приемного родителя. Кроме того, ему платят за содержание ребенка ежемесячно по 11 тысяч рублей, если есть 2 приемных ребенка, то эта плата составит 13 тысяч, если 3 приемных ребенка – 15 тысяч. Так человек может быть профессиональным воспитателем, может нигде не работать, а заниматься только воспитанием.

О.К. – Это внушительные суммы.

Т.Н. – По достижению воспитанниками совершеннолетия им выплачивается единовременная помощь в 20 тысяч рублей на то, чтобы обзавестись хозяйством. Ежемесячно положена федеральная выплата усыновителям, опекунам, попечителям по 8680 рублей. Всего получается, что это не плохие деньги.

О.К. – Почему в Москве эта форма не распространена?

Т.Н. – Потому что не позволяют жилищные условия.

О.К. – Это обязательное условие?

Т.Н. – Люди должны представить справку, что у них есть условия для того, чтобы взять детей, их помещение должно соответствовать санитарно–гигиеническим нормам. Там должна быть определенная площадь. У нас в Москве есть прекрасная семья Ирины Полежаевой, которая за всю свою жизнь воспитала 6 своих детей и 18 приемных. Сейчас она еще берет детей. Всего она воспитает 25 детей. Это женщина–героиня.

О.К. – Это потрясающе.

Т.Н. – Перед ней надо преклоняться. Она начинала с семейного детского дома, у нее все нормально с жильем, она занимает целый этаж дома. Там по 2–3 ребенка в комнате, то есть жилищных проблем там нет. Но пока у нас слабо развивается эта форма.

О.К. – Таких примеров не много?

Т.Н. – Не много.

О.К. – Судьба детей Ирины Полежаевой удачно складывается?

Т.Н. – Я сегодня смотрела фильм, мы его заказывали по теме преодоления социального сиротства, там есть интервью Ирины Полежаевой. Она говорит, что дети разные: есть хорошие, есть не очень хорошие, есть добрые, есть злые. Какой мир, такие и дети. Она всех их любит, со всеми занимается. Ее дети – это не выпускники сиротских учреждений, которые не знают, как сходить заплатить за квартиру, как суп приготовить, им кажется, что хлеб на деревьях растет. Последняя форма – это патронатное воспитание. Долгосрочный патронат – это когда ребенок берется на несколько лет вплоть до восемнадцатилетия. Одновременно он остается и воспитанником детского дома. Так заключается тройственное соглашение между детским домом, патронатным воспитателем и органом опеки. Там неплохие выплаты, воспитателям платится примерно столько же, как и патронатным семьям, родители являются профессиональными воспитателями, они получают деньги за свой труд. Выплачивается по 10 тысяч рублей на каждого воспитанника.

О.К. – Это государственная поддержка?

Т.Н. – Это все идет от правительства Москвы. Это форма хороша сопровождением, то есть родители и ребенок не остаются один на один со своими проблемами. Мы знаем, что даже с кровными детьми в семье могут возникать проблемы, особенно в переходном возрасте. Здесь всегда есть возможность обратиться к профессиональному педагогу, психологу, который знает этого ребенка, он никогда не откажет в помощи, уладит любой конфликт. Есть и краткосрочный патронат.

О.К. – Чем он отличается?

Т.Н. – Тут деньги не платятся, надо иметь душевную потребность ребенка чему–то научить, согреть его. Ребенка можно взять на праздники, на каникулы, показать ему, как живут люди, сделать ему просто экскурсию по квартире. Я посещала один детский дом, где дети не знают, что такое стиральная машина, плита, холодильник. Им подают все готовое, накрыли на стол и убрали, они даже чашку за собой не убирают, это не позволяют условия детского дома.

О.К. – Они абсолютно неприспособленны к жизни. А участники программы краткосрочного патроната не хотят потом, со временем, поменять форму устройства детей?

Т.Н. – Я сегодня смотрела такой фильм, где женщина, у которой есть сын 12–13 лет, пришла в детский дом и попросила друга для своего сына.

О.К. – Это потенциальный брат или сестра.

Т.Н. – Она выбрала ровесника сына, забирает его каждый выходной. Мальчик всегда ждет ее. Он знает, что она не его мать, но он кричит в окно, что идет его брат и его мама. Когда спрашивают об ее отношении к этому мальчику, она отвечает, что она с этим мальчиком уже связана на всю жизнь, не смотря на то, что она его не усыновляет.

О.К. – Ощущается какая–то динамика процесса хотя бы в одном из этих четырех направлений?

Т.Н. – Уровень усыновления по России немного ниже в этом году, чем в прошлом. Я это связываю с тем, что усыновление – это единственная форма, которой не оказывается государственная поддержка. Усыновителям выплачивается только федеральное пособие в 8680 рублей в месяц и единовременная выплата в год усыновления. Это примерно 5 прожиточных минимумов, это чуть больше 50 тысяч рублей.

О.К. – То есть выплачивается только единовременное пособие.

Т.Н. – А ежемесячная поддержка усыновителям не оказывается. Поэтому мы внесли предложение в наш Департамент выплачивать усыновителям ежемесячную выплату.

О.К. – К тайному усыновлению сейчас проще относятся?

Т.Н. – Сейчас проще. Мы проводили выплату единовременного федерального пособия, в прошлом году это было 8 тысяч, думали, что усыновители не пойдут к нам, боясь тайны усыновления. Но около 70 процентов усыновителей пришли за пособием.

О.К. – То есть они не скрывают факт усыновления, ребенок с детства знает, что это не его родные родители?

Т.Н. – У нас есть международное усыновление, мы с ними общаемся, они считают, что тайны из усыновления вообще не надо делать. Ребенок должен знать с детства, что его воспитывают не родные люди, но они стали родными. Это лучше, чем если он узнает об этом в 15–16 лет от какой–нибудь бабушки на лавочке. Для него это может быть трагедией.

О.К. – Конечно.

Т.Н. – Пора менять отношение к людям, которые взяли на воспитание чужих детей, перед ними надо просто преклоняться, потому что они нашли в себе душевную силу, любовь, потребность с кем–то разделить свои знания. Этих людей надо боготворить.

О.К. – Счастье, что таких людей в Москве становится все больше. Какие планы у Департамента семейной и молодежной политики Москвы? Какие нововведения могут быть?

Т.Н. – Мы выстраиваем четкое взаимодействие с органами опеки и попечительства. В конце декабря принят новый закон. Если раньше полномочия по опеке и попечительства были полномочиями муниципалитетов, то теперь это государственные полномочия, контроль за этим осуществляет государство.

О.К. – Эти функции остались на местах?

Т.Н. – Да. Мы не стали передавать их в районные управы, мы делегировали полномочия, но контроль в отношении несовершеннолетних остался за нашим Департаментом. Мы провели уже 2 городских собрания, куда были приглашены представители всех 25 муниципалитетов. Мы говорили о необходимости раннего выявления проблем, о профилактике. Сейчас мы проводим собеседования отдельно с каждым округом. Приглашаются представители префектуры, всех муниципалитетов и директора учреждений для детей–сирот, которые расположены на их территории. Мы провели уже 5 таких встреч, еще 5 у нас впереди. Весной мы провели собеседования с директорами детских домов и домов ребенка на предмет того, что пора отходить от мысли, что ребенку лучше всего в государственном учреждении, потому что там он сыт, накормлен и так далее.

О.К. – Ребенку хочется в семью.

Т.Н. – Теперь наш Департамент выстраивает тесное взаимодействие с руководством детдомов. Все должно четко работать, человека везде должны принимать с улыбкой, благодарили уже за то, что он пришел с вопросом, а не ворчали на него, как это иногда бывает. Пока мы это взаимодействие не наладим, больших сдвигов не будет. Кроме того, должно быть взаимодействие между Департаментом образования, здравоохранения, социальной защиты и нашим Департаментом. Мы даже создали межведомственный совет по координации этой работы.

О.К. – Его можно назвать опекунским советом.

Т.Н. – Да. На нем мы заслушиваем проблемные вопросы, распространяем положительный опыт. Изучив опыт регионов, мы пришли в мысли, что в Москве надо открыть новые учреждения, которых никогда раньше не было. Например, школы приемных родителей. Людей надо готовить к ответственному, осознанному родительству.

О.К. – Бывает так, что люди возьмут ребенка, поиграют и вернут.

Т.Н. – Для ребенка это большая травма. Кому он после этого поверит? У нас сейчас открыто 5 школ приемных родителей на базе отделений московской психологической службы при Департаменте. Есть еще две школы при общественных организациях. К концу года мы планируем открыть во всех десяти округах школы приемных родителей. Практика показывает, что в них 10–15 процентов потенциальных родителей отсеивается.

О.К. – Они там понимают всю сложность этой миссии.

Т.Н. – Но те, кто остаются, будут хорошими родителями, хочется в это верить. Надо создавать службы сопровождения. В патронате есть сопровождение психологами и воспитателями детского дома, но пока нет учреждений по сопровождению детей–сирот. Мы планируем их открывать в детских домах, где есть уполномоченные службы по патронату, и в новых центрах социальной помощи семье и детям. Нам с 1 ноября Департамент социальной защиты передал 21 центр социальной помощи семье и детям. Это не так много на всю Москву, но мы продолжаем эту работу. Сейчас у нас уже 23 центра, еще в двух ведется ремонт, ряд префектур предложил помещения для дополнительных центров. В идеале в каждой районной управе должен быть свой такой центр.

О.К. – К этому вы придете?

Т.Н. – Надеюсь. В таких центрах мы будем открывать отделение по сопровождению замещающих семей.

О.К. – Планы очень интересные. Думаю, есть смысл встретиться с вами еще осенью.

Т.Н. – Сейчас мы разрабатываем программу профилактики преодоления социального сиротства на период с 2009 по 2011 годы. Это комплексная программа, в ней прописаны даже какие–то показатели, к которым мы стремимся. С этой программой мы планируем выйти на заседание правительства Москвы 14 октября. После этого, думаю, нам с вами будет о чем поговорить.

О.К. – Ждем встречи после 14 октября.