Танец как способ самовыражения от древности до современности

И.К. – Нравится ли вам танцевать? И когда вы танцевали в последний раз?

Н.Ш. – В последний раз я танцевала 20 минут назад, поскольку пришла в студию прямо с занятия нашим методом музыкального движения.

И.К. – Что танцевали?

Н.Ш. – Танцевали мы очень красивую музыку Любарского. Мы используем классическую музыку: отечественных и зарубежных композиторов.

И.К. – Что для вас танец? И почему вы, детский психолог, решили заниматься психологией танца? Мне кажется, наверное, что вам хочется понять, как танец, движение, влияет на психическое состояние человека, так?

Н.Ш. – Да, на психическое состояние и на целостность его личности. Танец обращен к чувствам человека, глубинной природе человека, которая через танец не только выражает человека, но и меняет его, преобразует таким образом, что он становится самим собой. Человек выражает в танце и в музыке, которую он слушает, себя, и пытается передать это в движениях. И в этом мой человеческий и научный интерес к танцу.

И.К. – Мне кажется, необходимо слушать музыку и двигаться. А для чего это нужно человеку?

Н.Ш. – Это некоторая природная сущность человека. Человек издревле, слушая музыку или играя ее, а он мог и на собственном теле исполнять музыку, или на музыкальных инструментах, танцевал под эту музыку. Исторически в культуре танец, пляски и пение слиты в некое единое действо. Даже в греческих мистериях были слиты воедино пляски, пение, декламация и танец в более древней форме. И, конечно же, в нас это живо. Хотя сейчас уже более сложные формы танца есть. Есть современный танец, который исполняется, вроде бы, без музыки – ритм отбивается самим движением. То есть, движение является самой музыкой.

И.К. – Вам, как психологу, интересно наблюдать за этим? Что вы нашли для себя, как для ученого, наблюдая за танцующими людьми?

Н.Ш. – Интересно наблюдать, когда достаточно хорошо уже знаешь человека и когда человек совершенно не известный. Когда есть собственный опыт танца, то видишь человека: когда человек танцует от души, из себя он очень открыт. Тогда видна его какая–то внутренняя красота: какой он хороший, какой он красивый. Это видно во всех его движениях, во всем целиком. Особенно, конечно, это видно на детях, которые более открыты. У нас, у взрослых столько защиты, и мы стараемся не показывать то, что мы чувствуем на самом деле.

И.К. – А в танце раскрывается человек? Вы видите, что человек пришел зажатый, грустный, обремененный жизнью, ситуацией и что с ним происходит? Он, ведь, для чего–то к вам приходит?

Н.Ш. – Конечно, я говорю, в первую очередь, о наших занятиях музыкальным движением, поскольку не в каждом танце человек раскрывается. У нас на занятиях примерно такая динамика происходит: сначала люди испытывают огромную эйфорию и видно, что они просто купаются в танце, в упражнениях, которые мы им предлагаем, потому что они позволяют им быть самими собой, а затем, когда начинается более сложная работа, человек сталкивается с какими–то внутренними барьерами. Например, нужно создать какую–то совместную композицию, импровизацию, а человеку трудно вступить в контакт, потому что это очень открытый контакт. Люди избегают друг друга, долго подстраиваются, находят себе тех, с кем комфортно. Разного рода бывают трудности. Бывают трудности, связанные с какой–то индивидуальной особенностью человека, и это очень проявляется в характере движений. Опытным глазом можно увидеть, когда человек, например, предпочитает определенный тип движений: начинает импровизацию с какого–то свернутого состояния и медленно, медленно разворачиваться или, напротив, может устремляться постоянно вверх, к потолку. Такому человеку очень сложно опуститься, заземлиться и почувствовать себя на ногах твердо. Над этим идет работа.

И.К. – Как интересно. Совершенно разные типы жизни, так? А кого больше – тех, которые сворачиваются или тех, кто открываются и летят вверх?

Н.Ш. – Это вопрос скорее про то, какие люди приходят, а не столько больше вообще. Примерно всех типов распределяется примерно поровну. Чаще всего так: люди творческие – достаточно устремленные вверх, летящие, но не заземленные. В этом отношении много работы с музыкантами, которые к нам приходят, проводится над тем, чтобы человек чувствовал себя в своем теле и хорошо почувствовал землю, пол, стол, ноги и вообще свое тело целиком.

И.К. – А те, которые закрыты, то наоборот, люди, которые в реальной жизни не связаны с творчеством?

Н.Ш. – Нет, не всегда. Часто бывает, что они, напротив, люди очень творческие. Просто это люди, которые склонны реагировать скорее внутрь себя и люди, которые обращены внутрь. Это не значит, что они не контактны, они могут быть, напротив, очень общительными. Здесь нет такой прямой связи. Просто по типу их реагирования, по отклику, по характеру движения, по направленности к центру или, наоборот, внутрь себя – это отражает некоторое базовое отношение человека к миру. То есть, первая его реакция: он идет к себе или он идет к миру. И здесь нет какого–либо негативного или позитивного оценочного характера – это просто разный тип реагирования. Мы все очень разные.

И.К. – В танце это, наверное, особенно проявляется?

Н.Ш. – Работа идет над тем, чтобы у человека был более разнообразный репертуар, чтобы он мог позволить себе другое отношение к жизни и также мог его попробовать. Конечно, то, что в нем главное, то останется доминирующим, но личность в целое преобразует, когда человек приобретает еще какие–то внутренние измерения.

И.К. – То есть, не бояться пробовать себя в разных мелодиях, в разных ритмах? Вы танцуете Баха, вы танцуете Вивальди, вы танцуете Стравинского – это разные психические состояния?

Н.Ш. – Безусловно. Каждый композитор и каждая эпоха – это разные ощущения. Одно время мы достаточно много работали над композициями эпохи барокко. Это были и Бах, и Гендель. Нужно сказать, что у нас очень много упражнений тренажа на эту музыку. Сейчас мы движемся в сторону современной музыки. С 2005 года мы работаем над Стравинским, над разной его музыкой. Это совершенно другое состояние, гораздо более трудное, более разорванное. Если музыка эпохи барокко очень целостная, очень духовно собирающая, в хорошем смысле. То есть, человек чувствует себя целостной личностью. То в Стравинском, чтобы прийти к какому–то целостному ощущению и осмыслению музыки, то есть, что это за движение, какой у него смысл, приходится проходить очень много этапов, когда сначала просто разносит человека и очень трудно понять, куда движется, какая часть тела. Потом уже это все встраивается в какие–то более осмысленные композиции. Иногда приходится идти на такие, может быть, необычные ходы, покрывая движением музыку, не совсем с ней совпадая. Тогда наступает полифония, которая свойственна XX веку: более сложное сочетание музыки и движения, не буквальное, а такое именно полифоническое.

И.К. – Ты совпадаешь с этим ритмом, не следуя буквально музыке, так? Зачем приходят люди танцевать?

Н.Ш. – Люди приходят по разным причинам. У нас достаточно много музыкантов, которые хотят почувствовать музыку более глубоко, более полно. Они чувствуют такую внутреннюю потребность на физическом уровне. Это даже не буквально физический – это целостный уровень: и физический, и душевный. Он объединяется, переплавляется в какой–то особый функциональный орган, так можно сказать, для восприятия музыки через движение. Движение становится неким способом, когда человек ощущает себя совершенно по–другому. Он внутренне следует за мелодией, за паузами, за ритмом.

И.К. – А что это дает?

Н.Ш. – Это дает то, что человек начинает воспринимать музыку целостно. То есть, не умственно, когда какие–то образы порождаются, или он анализирует конструкции. С чем, например, мы сталкиваемся? Музыканты, когда они занимаются уже какое–то время, говорят о том, что они стали замечать, что они не могут слушать музыку, как раньше, например. Они анализировали, как строится лад, мелодия, как устроена конструкция музыки. У них разрушился способ умственного восприятия. Они начинают эмоционально и душевно реагировать на музыку, испытывают те эмоции, которые заложены в музыке композитором. То есть, они, как бы, приближаются к замыслу композитора. Открывается способность эмоционального восприятия музыки. Это особенно удивительно в среде музыкантов, то есть, у людей, которые вроде бы должны само собой чувствовать музыку. Так нет, они, как раз, часто только умственно чувствуют музыку, даже не чувствуют а воспринимают умственно. И через такую, так сказать, деконструкцию, они приходят к тому, что перестраивают этот умственный анализ, который не подкреплен эмоциональным переживанием. И на новом уровне, совершенно по–другому, они могут проанализировать, и при этом они полностью душой могут следовать за музыкой, прочувствовать, что за смысл заложен, где напряжение, сгущение, какой характер. Не просто, к примеру, грустный или веселый, а более тонкий. Это какие–то целостные образы, двигательно–музыкальные.

И.К. – Можно сказать, что он сам погружается в эту музыку?

Н.Ш. – Погружается очень осмысленно, очень точно, очень конкретно.

И.К. – А вылечиться танцем можно? Люди спасаются от депрессии, от страхов, от неврозов танцем?

Н.Ш. – Существуют специальные области музыкальной терапии и танцевальной терапии. В данном случае важно сказать, что для того, чтобы проводить такие занятия, люди очень долго учатся, и это работает определенная система работы, очень тонкая. Сейчас достаточно много дикой танцевальной терапии, когда людям просто ставится музыка, и людям говорят: "Вот. Танцуйте, как у вас получится".

И.К. – Начинаются танцы живота…

Н.Ш. – Танцы живота – это отдельная культура. Здесь речь, скорее, идет о том, что можно вылечиться, но должна проводиться очень тонкая работа, которая сопровождается каким–то обсуждением, например. Иногда танец может сочетаться с игрой на музыкальных инструментах, с пением. Это такая неразрывная целостная деятельность, которая перекликается с исторической подоплекой единства пения и танца.

И.К. – А вылечивались ли люди? Люди находили спокойствие в танцах, уходили ли их стрессы?

Н.Ш. – Для людей, скажем так, психически здоровых, танец целителен и занятия музыкальным движением целительны. Многие говорят, что они становятся самими собой, потому что они начинают лучше чувствовать свое тело, как бы сами воплощаются в свое тело. От самого танца появляется внутренняя свобода и радость. Занятия приносят огромный внутренний подъем: радость, веселье и какое–то внутреннее жизнелюбие просыпается. Те радостные чувства, которые в нас заложены: отклик на жизнь – ко всему этому обращен танец. Поэтому человек любит танцевать, это его стихийная природа просыпается и выходит наконец–то наружу, проявляется. Поэтому такой очень хороший целительный эффект танца. Конечно же, есть случаи исцеления более сложных случаев, но здесь, конечно же, большое искусство тех, кто это исцеление проводил, тех терапевтов. Это очень тонкие и глубокие люди, большие специалисты.

И.К. – А вообще, в истории есть психиатры или психологи, которые лечили танцем? Известны ли эти случаи, известны ли эти имена? Может быть, они известны нашим слушателям? Могли бы вы вспомнить людей: врачей, ученых, которые считали, что танец помогает выжить, помогает освободиться от болезней, от печалей, от стрессов? А вам, Надежда, помогает?

Н.Ш. – Помогает, конечно. Появляется творческий смысл у жизни. Ты понимаешь, что рутинная работа – это, конечно, важно, но есть еще и то, ради чего ты живешь: когда создаешь совместно, в коллективе какие–то творческие композиции, когда это можно показать другим людям, то это уже открывает совсем другие внутренние возможности и смыслы. И ради этого хочется совершенствоваться.

И.К. – А вы сами от чего освободились? Что вы хотели от танца для себя, как для человека?

Н.Ш. – Сначала я, конечно, не так ловко двигалась. Когда я пришла, у меня не было негативной постановки вопроса, мне просто нравилось танцевать, мне нравился преподаватель, мне нравилось то, что мы делали на уроке, мне нравилось свое состояние. Я пришла за радостью. И это освобождение происходило, как некий побочный эффект. Это было очень здорово и приятно.

Радиослушатель Артем – Я не специалист в вашей области, но я слышал о методе Мэриан Чейс, она очень известный человек. Эта женщина работала в середине XX века в специальных клиниках и разрабатывала свои методы коммуникации, телесного действия.

И.К. – Артем, а вы любите танцевать?

Радиослушатель Артем – Я люблю смотреть, как танцуют.

И.К. – Это тоже психологическая позиция. А вам хотелось бы потанцевать?

Радиослушатель Артем – Ну, наверное, в глубине души, да – танго.

И.К. – А почему именно танго?

Радиослушатель Артем – Мне кажется, что это самый прекрасный танец, который только может быть: он наиболее чувственный и в нем можно выразить гораздо больше, чем словами, либо в каком–то другом танце.

И.К. – Надежда, как вы могли бы, как психолог, прокомментировать этот ответ?

Н.Ш. – Как психолог, как человек, говорю, что это очень смелый молодой человек, потому что молодые люди достаточно редко говорят про свои впечатления о танце. Конечно, чаще говорят, что нравится танцевать, но редко человек может сказать, чем именно. То есть, просто: "Да, – это красиво". А дальше замыкается. Я для своей научной работы общалась по поводу танца со студентами психологического факультета МГУ им. Ломоносова. Так, как раз девушки смогли много рассказать о том, чем им нравится танец, а молодые люди редко могли сформулировать. Они могли нарисовать и как–то прокомментировать свой рисунок. Видимо танец, в лучшем понимании, связан, с какой–то сокровенной сущностью. Для мужчин очень трудно ее раскрывать и, возможно, для них это и не нужно.

И.К. – То есть, танец – это еще и какая–то человеческая тайна? Освобождаясь и желая получить радость, человек что–то такое таит в себе, что нельзя высказать?

Н.Ш. – Можно высказать, но это как бы вызов. Когда ты можешь сказать: "Да, вот я такой". И здесь кто–то скажет: "Браво!" А кто–то может еще что–нибудь сказать. Поэтому это очень смело.

И.К. – Сейчас мы послушаем человека, который много лет танцует, и попробует объяснить, что его привлекает в танце. На связи радиослушатель Светлана.

И.К. – Светлана, вы ходите на занятия танцевальных движений. Что вы получаете от них? Что вы чувствуете? Научите нас.

Радиослушатель Светлана – Я хочу сказать, что есть динамика своих ощущений: с первых занятий и до сегодняшнего состояния. Я занимаюсь около двух лет музыкальным движением. Сейчас у меня образовалась небольшая пауза. Я где–то полтора месяца не ходила на занятия и уже почувствовала некий недостаток ощущений. На первых занятиях я была удивлена тому, что мои представления о танце развеялись. Я представляла, что мы должны разучивать какие–то конкретные движения и потом их воспроизводить. А на музыкальном движении я вдруг поняла, что естественные движения – это удивительно, это захватывающе, это интересно.

Н.Ш. – Сложно было освободиться? Я бы, наверное, робела.

Радиослушатель Светлана – Первый раз это было на уровне даже небольшого шока, потому что я увидела, как взрослые люди делают какие–то невероятные движения под очень простую музыку. А потом из этого появляется какой–то большой смысл. А сейчас я уже в таком состоянии, когда мне кажется, что эта естественность, которая во мне открылась, благодаря занятиям музыкальному движению, уже никуда не уйдет. Она уже в жизни будет со мной.

И.К. – И вам кажется, что вы изменились в жизни, танцуя?

Радиослушатель Светлана – Безусловно. Я в жизни изменилась, я просто открылась. Я стала легче, естественнее. Естественность через физические движения приходит. А это помогает принимать в жизни какие–то решения, вести себя как–то легко с людьми в каких–то ситуациях.

Радиослушатель Полина – Вы помните, у Михалкова есть фильм "Родня"? Там есть сцена в ресторане Мордюковой со Стасиком. Помните, как он танцевал? Он просто всю душу выплескивал, все свои проблемы в этом несуразном танце. Потрясающе. Танец – это, конечно, душа. Когда я танцую, я выплескиваю свою душу. Конечно, это бывает очень редко.

И.К. – А у вас бывает, Полина?

Радиослушатель Полина – В последний раз, в отпуске. Был день рыбака, мы танцевали на берегу моря. Там был громадный костер. И вы разбудили во мне все эти воспоминания. А мне, конечно, очень нравятся ирландские танцы. Но наши танцы, конечно, ничуть не хуже. Особенно танцы народов Закавказья. Такое, вы знаете, мужское начало в этих танцах присутствует. И их душа, такая агрессивная, находит выход. Агрессия без агрессии.

И.К. – Обращаюсь к радиослушателям. Может быть, вы назовете мастеров свободного танца? Скажите, кто они. И нравится ли вам танцевать, что для вас танец? Надежда, хочу у вас спросить. Вы занимаетесь детьми. Меня очень интересует детская психология, а также кого приводят? Зачем приводят? Вы занимались и изучали в вашей профессиональной деятельности профессионалов: хореографическое училище, балет Москвы, так? Разница в ваших исследованиях, к чему вы пришли, изучая тех и других?

Н.Ш. – Как ни странно, пришла я к общему. Лучше всего показатели по всем областям: в движении, в эмоциональном состоянии и какие–то, может быть, личностные особенности и целостная гармония у тех людей, которые любят танцевать. Какой бы системой они не занимались. Если им нравится то, что они делают, то это отношение преображает человека. Было много удивительного на занятиях у меня в группе, или когда я наблюдала у других педагогов детские группы на музыкальном движении или на классической хореографии. Приводят маленьких детей: шести, семи лет. Приходит девочка на музыкальное движение. Сначала она очень напряженная, настороженно смотрит на все и начинает танцевать. И тогда видишь совершенно потрясающие вещи. Музыка, возможно, не очень сложная, но для ребенка она сложная. Большинство детей не могут ее выполнить. Они танцуют достаточно формально, слушая эту музыку. И эта девочка, которая всегда вообще как–то неловко двигалась, начинает выполнять очень сложные движения, которые мы даже не подозревали, что она может делать. Ее лицо преображается, она даже как–то светится в этом момент, она преобразуется в совершенно другого человека. Вот оно – настоящее лицо этой девочки. Очень интересно наблюдать детей, которые занимались танцами. У меня была девочка, которая занималась народным танцем, фактически это классическая хореография, и она ходила в нашу студию музыкального движения один раз в неделю. Когда была импровизация – эта девочка начинала танцевать те самые движения, которые она умела и которым ее научили на народном танце. Конечно, она видит своих соседей, которые танцуют с удовольствием то, что им хочется. И через неделю она попробовала сама. И у нее получался совсем другой пластический образ, когда она танцевала сама. Конечно, ее пластика была более совершенна, благодаря занятиям классическим балетом. Слава богу, у нее не было никакой напряженности, и постепенно уходила зажатость, которая сначала была. А образ у нее был такой, как ни странно, – она очень любила ползать. Вот это меня удивило. Ее импровизационные танцы, медленные, все были очень ползающие. Видимо, какой–то недостаток того, что она не получала на классическом балете, она как бы его достраивала до целостного образа. Это тело само находило эту целостность. Ее мама подошла однажды ко мне в конце занятий и сказала, что она очень благодарна за то, что девочка стала гораздо более усидчивой и спокойной.

И.К. – А профессионалы как? К нам в студию приходили балетные люди и рассказывали, что иногда наступает момент, когда невозможно танцевать, когда танец изнуряет, когда профессия уничтожает тебя, но освободится уже от этой профессии невозможно.

Н.Ш. – Это касается людей с очень большим стажем. Я разговаривала с профессиональными танцорами классического балета, и была даже одна женщина, которая приехала специально из Америки учиться русской школе балета. Она до сих пор на высоте остается. И люди рассказывают о той физической боли, которую им приходится преодолевать.

И.К. – Это больные ноги, больная спина.

Н.Ш. – Много травм скорее, да. Большой опыт травм. Когда ты выступаешь и у тебя что–то болит, ты должен все равно выступить, даже если у тебя что–то в этот момент произошло. Много они говорили о боли, об усталости, о том, что нужно контролировать то, сколько ты съешь, чтобы вес был не больше. Тем не менее, они говорили, что есть опыт, ради которого они готовы все это терпеть. Когда они выходят на сцену, и звучит музыка, и они видят глаза партнера, входят в это состояние танца, они забывают все. Они чувствуют, что тело их послушно, движения послушны полностью тому образу, который они танцуют. Глаза устремлены в зал, и они чувствуют публику. И если человек этого не испытывает, то это профессиональное выгорание. Без этого очень трудно будет вообще удержаться в профессии, потому что очень много трудного опыта, который нужно преодолевать. Ради этих моментов, ради полноценности бытия, как сами профессиональные танцоры говорят, они чувствовали просто пик своего существования. В психологии есть так называемые пиковые переживания. И это как раз тот момент, когда человек чувствует себя реализованным. Об этом говорили классические психологи Слоу, Роджерс.

И.К. – Может быть, занимаясь танцами, человек может испытывать эти пиковые состояния?

Н.Ш. –Да, и профессиональные танцоры могут много об этом говорить. Они рассказывают подробно, например, о том, какие образы двигательные внутренние у них рождаются. Как они меняются. Например, одна женщина рассказывала о том, что во время импровизации у нее возникал образ магического кристалла, который как–то отшлифовывается и начинает сверкать. Это не просто зрительный образ – это целостный образ, она чувствовала, что он внутри нее.

И.К. – Она как бы сама превращается в этот кристалл?

Н.Ш. – Она как бы сливается с ним. Еще очень интересны рисунки. Когда просим нарисовать танец, таким, как его чувствуешь. Как ни странно, люди, которые свободно импровизируют, рисуют, как правило, образы природы: образы стихий, потоки ветра, дождя, раскрывающиеся цветы, какие–то переплетения. Рисуют именно движения, динамику. Опять–таки, – это было очень удивительное сравнение, когда танцовщики классического балета рисуют тело человека, балетную позу. Потому что для них это соответствует канону, и это самое главное. То есть, они переживают танец, как поток и как некоторую схему движения. Это специфика классического балета, поскольку для них действительно важна эта внутренняя конструкция, она входит в плоть и кровь ежедневными занятиями с детства. Ее потом очень трудно изменить внутри. У нас есть опыт, когда после классического балета, люди, которые окончили хореографическое училище, приходили к нам заниматься, и это был трудный опыт. Они, конечно же, могли танцевать. Но когда закладывается схема движений, канон, не просто отдельные движения, а некоторая схема, которая заложена в их ядре, в базе, она влияет на личность человека, на некоторый внутренний специфический стержень, на способ мышления тоже, на отношение к миру.

И.К. – Он немного упрощает этот мир, превращает его в какую–то схему, так?

Н.Ш. – Да, они двигаются достаточно определенным образом. И живут определенным образом. Это ведь связано: жизнь и то дело, которым они заняты. И эта женщина, которая окончила классическое училище, а потом стала заниматься музыкальным движением, рассказывала, что у нее был такой образ: как будто у нее из спины вынули какой–то стержень сначала, потом спина начинала оживать, там появлялась какая–то энергия, потоки. То есть, она чувствовала, что тело начинает пронизывать какая–то энергия. Так она об этом рассказывала.

И.К. – Интересно. Какая–то сила новая входит, какое–то совершенно новое состояние?

Н.Ш. –Новый тип движений и внутреннего существования.

И.К. – Как психологу вам это интересно? На какие мысли вас это наводит?

Н.Ш. – Наводит на мысли о том, каким образом танец влияет на личность человека. То есть, через некоторые движения, через некоторые каноны, которые заложены в разных танцах, присутствует определенная культура держания себя. Через эти движения человек выражает себя в мире, это способ существования человека.

И.К. – Это еще и некая безопасность. То есть, может ли человек обезопасить себя, научившись двигаться?

Н.Ш. – Может. Но в то же время он и больше себя открывает. Целостное движение не может быть только в одну сторону – оно идет в разные стороны одновременно.

И.К. – Когда люди приводят детей в балетную школу, и им говорят, что нет, вы не подходите. Это ведь большая травма для них. Эти люди потом приходят к вам?

Н.Ш. – Некоторые их них приходят к нам. Некоторые не знают, что мы есть.

И.К. – А эти люди не разочаровываются в том, что им сказали, что они не пригодны.

Н.Ш. – Но разочаровываются, как правило, родители. Дети это не всегда осознают. И дети, которые приходят к нам не разочаровываются, потому что они получают огромное удовольствие, они танцуют, и в то же время они участвуют в постановках, то есть они выступают, и вся их неловкость постепенно преобразуется. Особенно это видно на мальчиках. Когда к нам приходят мальчики полные, неуклюжие, с низким тонусом, вялые, которые не любят учиться, которые отвлекаются, или, наоборот, постоянно двигаются – гиперактивные. Когда мальчик попадает в ритм музыки, он получает огромное удовольствие, и после этого у него резко меняется отношение и к себе, и к занятием. У него меняется характер движения. С одним мальчиком был вообще счастливый случай, когда он загорелся участием в постановках. А мы здесь не много психологически сыграли: сказали, что для участия в постановках нужно сделать домашние задания. Таким образом, нам удалось продвинуться в его учебе. У него улучшилось внимание, и постепенно у него улучшился тонус, он стал более усидчивым. Его педагоги были нам благодарны.

И.К. – Существуем мнение, что сейчас детская агрессивность очень высока и детская нервозность очень высока. Вы разделяете эту точку зрения?

Н.Ш. – Я разделяю эту точку, поскольку я работаю в школе, и я с этим сталкиваюсь. Этому есть очень понятные причины – насыщенная информационная среда. Даже сто лет назад, ребенок не испытывал такого потока информации.

И.К. – То есть, ребенок не выдерживает этого?

Н.Ш. – Да, он жил в тишине, в спокойном ритме. А сейчас они все время куда–то бегут, у них куча занятий…

И.К. – Все время говорят по телефону. Такое ощущение, что их невозможно успокоить.

Н.Ш. – Сюда относится и огромное количество компьютерных игр, информационных технологий, Интернет, телевизор.

И.К. – Вам как психологу, страшновато на них смотреть?

Н.Ш. – Мне их жалко. Потому что им кажется, что это все хорошо, и они испытывают вроде бы от этого наслаждение. Понятно, что нельзя ребенка изолировать от всего. Но можно приучить относится к этому разумно.

И.К. – Как?

Н.Ш. – Как раз танец в данном случае является некоторым якорем, на мой взгляд. Потому что ребенок обращается к своей внутренней естественной природе. И его сущность детская, стихийная, буйная, она получает выход, и в то же время он овладевает собой в момент танца, потому что он должен выполнить определенную задачу, определенное движение, он должен подчиниться музыке. Музыка – это определенное переживание, иногда связанное со сдерживанием себя, своих чувств, с несколько иным способом выражения. Здесь довольно сложный анализ, но на самом деле это все делается в достаточно простых играх, внешне похожи на кошки–мышки с музыкой. И когда родители смотрят наши открытые уроки, они говорят, что чем вы здесь занимаетесь – это же легко. Но когда мы провели эксперимент: предложили родителям это сделать – ох, как им было сложно. Некоторые родители смогли, а некоторые – нет, побежали раньше музыки. Они осознали, что те задачи, которые выполняют дети на занятиях, помогают детям овладевать собой. И благодаря этому он овладевает своим поведением.

И.К. – Ведь не случайно в старых гимназиях обязательными были уроки танца?

Н.Ш. – Потому что это культура выражения личности во вне. Старинные танцы – это вообще определенный этикет, который не сводится только к каким–то внешним показателям. Когда человек умеет двигаться – в него входят эти схемы движения, они влияют на него психику, они ее определенным образом выстраивают. И ребенок уже совсем по–другому себя ведет. Формируется определенная целая личностная схема мышления.

И.К. – Жалко, что сейчас в наших школах утратилась эта традиция.

Н.Ш. – Насколько я знаю, Москва может себе это позволить – во многих гимназиях вводятся танец, ритмика. Так что мы возвращаемся к нашим гимназическим и лицейским культурам.

И.К. – И балы – это не просто прихоть, это было некое душевное состояние общества.

Н.Ш. – Нам трудно превратиться в XIX век. Балы это уже в прошлом, и если их сейчас опять делать, то это было бы искусственным. Сегодня нужно искать новые современные способы.

И.К. – Скажите, есть ли у вас любимый ученый, который занимался бы свободным движением, свободным танцем?

Н.Ш. – Да, есть у меня любимые, но это не совсем ученые. Это, конечно же, образы Айседоры Дункан, которая была вдохновителем музыкального движения, Стефаниды Рудневой, которая с другими студентками

Бестужевских курсов в начале XX века образовали группу "Гептахор". Мы являемся, собственно, продолжателями этого направления. "Гептахор" переводится, как "пляска семерых". Они были вдохновлены лекциями Зелинского о греческой культуре. Это был некий такой круг, куда входили археологи, педагоги, то есть, люди непосредственно связанные с историей культуры. Они были вдохновлены образами греков: греческих скульптур, греческих плясок и пытались создать свой метод, вдохновляясь идеями Дункан об импровизации, слушали музыку. Они слушали закрытыми глазами, в темноте, пытались двигаться. И постепенно выкристаллизовался тренаж, которым мы пользуемся до сих пор, порождая уже свой тренаж. Например, есть форма на органную прелюдию Баха, которая вызывает трепет, когда ее танцуешь. Это порождение "Гептахоры", и мы до сих пор его танцуем.

И.К. – Стефанида Руднева, Бестужевские курсы, что вы знаете об этих людях? Известны ли какие–то подробности из их жизни, что с ними стало?

Н.Ш. – Да, к сожалению, судьба "Гептахоры" была очень непростая, то есть, после расцвета, когда была и студия, и выступления, и детская группа, и научно–исследовательская работа велась. Потом в 1937 году практически все студии были запрещены. Люди пытались вести занятия скрыто, но потом осознали, что это очень опасно. Чудом, в общем–то, выжила традиция. В частности, наша группа является продолжателем Ольги Кондратьевны Поповой, которая была ученицей Стефаниды Рудневой. И опять же – это было полутайной. Она вела студию, в которой занимались педагоги дошкольного воспитания и музыканты, музыкальные работники. И уже где–то в восьмидесятые годы стало возможным заниматься открыто. Те люди, которые смогли как–то еще передавать традицию, передавали ее. Сейчас есть студии в Петербурге, в Москве. Есть студии в Англии.

И.К. – Почему такая, казалось бы, невинная затея, как танец, подвергалась таким страшным гонениям?

Н.Ш. – Дело в том, что двигательный канон, некоторый способ движения – это же не просто так, это действительно выражение внутренней сущности человека, его стихийной природы, свободы. В тридцатые годы был разрешен единственный канон классического балета, конечно, классический балет ни в чем здесь не виноват, что он был выбран. Это достаточно строгий и понятный канон, такая чистота в нем, устремленность вверх. Все другие студии были запрещены, как позволяющие какую–то свободу человеку.

И.К. – Ну что же, давайте танцевать, потому что танец – это возможность быть свободным, легким, счастливым и добрым.