Чем отличился Президент России?

Р.Щ. – Дмитрий, по прошествии ста дней вопрос о том, является тандем Путин-Медведев временной или долгосрочной моделью, по-моему, остается актуальным.

Д.А. – Абсолютно. Я с вами согласен. И более того, я сказал бы, что стал еще сильнее. До начала войны в Южной Осетии ответ на этот вопрос, в общем-то, можно было дать в определенном ключе. В том ключе, что позиция премьера если не ослабевает постепенно шаг за шаком, то по крайней мере, он все больше отходит на второй план, а ключевую роль все больше начинает играть Президент Медведев.

Р.Щ. – То есть 93 дня.

Д.А. – 93 дня. И даже более того, мне кажется, что определенный апогей, точка, момент истины наступил в конце июля. Я имею в виду нашумевшую историю с компанией "Мечел", со взбучкой, которую Путин устроил этой компании. Но меня интересует в данном случае не не взбучка Путина, а моментальная реакция помощника Президента Аркадия Дворковича, который сказал, что "Мечел" давно, задолго до этой взбучки ведет переговоры с Федеральной антимонопольной службой, и проблемы нет. Здесь война завлений, реакция аппаратов об очень многом говорит.

Р.Щ. – То есть идет война аппаратов?

Д.А. – Война аппаратов велась еще до выборов, еще до инаугурации. Группы влияния, примерный расклад сил был ясен: кто окажется в чьем стане, в чьем лагере. Это совершенно очевидный факт. В том числе в этой студии я говорил уже об этом неоднократно. Ситуация конца июля совершенно четко показывает, что, по крайней мере, аппарат Президента может себе позволить очень многое в отнешении экс-Президента и нынешнего премьера. То есть 93 дня Дмитрий Анатольевич укреплял свои позиции. Впечатление складывалось именно такое. Но, конечно, события в Южной Осетии, как мне представляется, все перевернули обратным образом.

Р.Щ. – Почему?

Д.А. – Давайте посмотрим на открытые источники информации, прежде всего телевидение, – то, как освещалась война в наших СМИ (зарубежные брать не будем). Ведь было совершенно четко и ясно, что какие-то главные слова, главные формулировки, главные определения произносятся премьер-министром. И произносятся в очень даже резких и однозначных ключах. Вот смотрите: из Пекина во Владикавказ, и там целая серия заявлений. После этого те же самые слова, те же самые фразы произносятся в иной модальности, в ином антураже, в ином оформлении Медведевым. Собственно говоря, это преподносится нам, зрителям, как четко отработанное, слаженное функционирование команды Президента и премьера. Здесь имеет значение, кто сказал первым слово. Первым говорил Путин. И все это несмотря на то, что с самого начала войны в Южной Осетии мы наблюдали четкое, я бы даже сказал нарочитое разделение обязанностей. На фоне двуглавого орла и флага в кремлевском кабинете выступал только Президент Медведев, а Путин как бы на хозяйство был брошен, ездил по Кавказу, занимался гуманитарной помощью, решал какие-то вопросы на местах, то есть выполнял ту работу, которую выполняют люди не первого эшелона, не те, кто принимает главное решение. И мне кажется, что, конечно, подобное разделение функций преследовало цель показать, что какое-то пересечение полномочий имеется, Президент занимается президентскими делами, а премьер – премьерскими. Можно вспомнить знаменитую фразу из беседы, переданной нашими российскими телеканалами, где Путин сказал, что "я рекомендую вам, Дмитрий Анатольевич, то-то, то-то и то-то". Здесь можно понять "рекомендую" как совет старшего товарища, более опытного человека, а ты его принимай или не принимай. Но такие проговорки дорогого стоят. И если уж играть в четкое разделение функций, то играть в них до конца. Здесь интересен другой вопрос. Все-таки субъекты политики, первые лица, Президент и премьер, – насколько они зависят от игры своих аппаратов, насколько они в эту игру втянуты, насколько игра является управляемой или неуправляемой.

Р.Щ. – Они не могут быть не втянуты в нее.

Д.А. – Безусловно.

Р.Щ. – Рады более нет.

Д.А. – Рады более нет. Но здесь можно ставить вопрос так: на что закрываются глаза? Что дозволяется, что не дозволяется? Каков диапазон возможных выпадов в адрес друг друга? Я имею в виду аппараты, потому что Президент и премьер не создают прецедента упрекать их в том, что они ведут лично друг против друга какую-то игру. Аппараты – да, безусловно. Но на протяжении всех этих ста дней мы видели постоянно усиливающееся идеологическое противостояние.

Р.Щ. – Эксперты и аналитики замечали. Большинству обывателей это было не очень заметно.

Д.А. – Согласен. Но, собственно говоря, политика в этом и заключается, чтоб подавать сигналы обществу. А функция политологов, аналитиков – эти знаки интерпретировать и транслировать на все стальное общество. Это тот язык власти, которым она всегда оперировала. Возьмем хотя бы такой простой пример, как риторику Президента. Очень интересна эволюция. "Отморозки" появились у него. Да отморозки отморозками, это даже здорово, но я бы обратил внимание на то, к кому Медведев обращается. Эти слова не произносятся, но как бы подразумеваются. Он обращается к некоему новому большинству нации.

Р.Щ. – Не ко всем россиянам, я хочу уточнить.

Д.А. – Да, да. Что это за новое большинство? Это новое большинство, которое способно осуществить тот самый модернизационный рывок, о котором власть уже говорит на протяжении многих лет. Этот модернизационный рывок и является главным условием всех больших проектов, рассчитанных на 10-15 лет, о которых еще Путин говорил. Вот это очень любопытный момент, потому что Путин презентовал себя с самого начала как Президент всех россиян и обращался ко всем. А Медведев обращается именно к той группе, которая становится ключевой на данном этапе развития. Я никоим образом не хочу сказать, что Дмитрий Анатольевич как-то дистанцируется от всех россиян. Безусловно нет. Но здесь важны акценты. И после такой акцентировки у меня есть все основания предполагать, что, может быть, Дмитрий Анатольевич, обращаясь именно к этой части электората, общества, рано или поздно перейдет ту черту, которую не перешел Ельцин, потому что он был непопулярен. Которую так и не перешел Путин, потому что он презентовал себя как Президент всех россиян. Это черта окончательного перехода на рыночное основание всех тех реликтов советской эпохи, которые пока что остаются в социальной сфере: гарантированно, обязательно, непременно адресованное всем и так далее. Если здесь реформа будет доведена д конца, если радикальные перемены произойдут, то во многом это готовится обращением к новому большинству, потому что понятно, что новое большинство способно будет перестроиться на новые рельсы, способно жить по-новому в повседневной жизни. Но, к сожалению, новое большинство – это не весь народ, это не вся нация. Как этот вопрос будет решен идеологами Президента, я пока не знаю. По крайней мере, такое четкое различие в адресации было заметно.

Р.Щ. – Я с вами согласен, но давайте вернемся к стам дням Дмитрия Медведева. Вам не кажется, что первые шаги Президента были подчеркнуто аккуратными? Он варьировал между теми, кто боится перемен, и теми, кто их ждет?

Д.А. – Я думаю, что здесь правильнее было бы говорить о некоем психотипе. Ведь посмотрите, Путин, когда только пришел на должность премьер-министра, чем брал? Он брал непредсказуемостью, харизмой, зигзагами и загогулинами, вспомним ельцинскую лексику. Он брал тем, что он просто нравился избирателю своей нетрадиционностью, нетривиальностью. Конечно, он играл на контрасте с Ельциным. У Медведева мы видим иное – очень взвешенный, четкий, я бы даже сказал постановочный стиль произнесения речи, общения. Даже в свободной обстановке, что называется, без галстуков. Мне кажется, что это неизбежно в той ситуации, в которой он находится. Давайте не будем забывать парадоксальный факт, что Медведев первый в нашей истории правитель, первое первое лицо, извините за тавтологию, которое не вынуждено, не обязано, не должно отрицать политику предшественника.

Р.Щ. – Но это естественно, потому что он преемник и продолжатель дела Путина.

Д.А. – Да. Это уникальный случай. И в досоветской, и в советской, и в постсоветской истории.

Р.Щ. – Такое должно было случиться.

Д.А. – Да. И в этой ситуации Медведев вынужден быть супераккуратным, потому что любое неаккуратное высказывание, любой неаккуратный шаг может быть расценен как сомнеие в правильности того курса, которому он следует и благодаря которому он и стал Президентом. Электорат голосовал за Медведева только лишь потому, что он был представлен как преемник Владимира Владимировича Путина. Именно поэтому все так всполошились, когда услышали эту замечательную фразу о том, что власть должна перестать "кошмарить" бизнес.

Р.Щ. – Новое слово появилось.

Д.А. – Новое слово, да. Ну вот кто кошмарит-то? Правительство? Может быть, премьер-министр? Конечно, тут же была дана масса комментариев о том, что это местная власть кошмарит, что…

Р.Щ. – Говорить можно было все что угодно, фантазия огромная просто.

Д.А. – Конечно, но здесь важно, когда и в какой ситуации сказано слово. Так вот это слово было сказано как раз в той ситуации, в период тех самых 93 дней, о которых мы говорим, когда акции Медведева как самостоятельного политика росли вверх. И это "кошмарить" легло в копилку его самостоятельности, позволив в свою очередь говорить о том, что есть своя истина в том предположении, что не все так просто в этом тандеме. И что, вероятно, элитные группировки, обиженные при Путине, сейчас действительно всерьез ориентируются на Медведева. Они всерьез связывают свое будущее с Пезидентом и поэтому подталкивают его к тому, чтобы он был более радикальным.

Р.Щ. – Но он же аккуратный человек. Более радикально, чем сейчас, он действовать не сможет.

Д.А. – А оно и не нужно. Политика – это вещь игровая, театральная, я бы сказал. Здесь достаточно какой-то вскользь брошенной фразы.

Р.Щ. – И в политике это, должно быть, хороший ответ.

Д.А. – Конечно. И я думаю, что и Путин, и Медведев актеры действительно хорошие. Может быть, никто такие эпитеты в их адрес не произносит, но я бы произнес. Путин прекрасный актер, и восемь лет его власти это подтверждают. О Медведеве мы знаем гораздо меньше, но и то, как он прожил эти сто дней, как он повел себя в ситуации военных действий, когда действительно, это невооруженным глазом было видно, первую роль играет Путин, он продолжал себя невозмутимо представлять именно в том имидже, в котором мы уже успели к нему привыкнуть – спокойного, взвешенного, уравновешенного, даже, может быть, где-то чрезмерно заторможенного, чуть-чуть заторможенного...

Р.Щ. – Ну учится пока что.

Д.А. – Да, боится что-то лишнее сказать. Но он и эту роль свою выдержал и очень удачно себя показал.

Р.Щ. – Вот пожалуйста, Дмитрий, два дня назад британская "Дейли Мейл" писала: "После ввода войск в Южную Осетию на Западе стало понятно, кто на самом деле президент, и сидит он в Белом доме".

Д.А. – Ну это стало, действительно, понятно.

Р.Щ. – И Западу тоже.

Д.А. – Смотря о каком Западе мы говорим.

Р.Щ. – "Дейли Мейл" – это британская газета.

Д.А. – Нет, я имею в виду круг первых лиц, лидеров стран.

Р.Щ. – Я про них не говорю, я говорю про общественность.

Д.А. – Я думаю, что все-таки этот вопрос волнует западного обывателя не так остро, как сама по себе военная ситуация. И если говорить о власти, то большой разницы Запад именно как Запад обывателя между Медведевым и Путиным не видит. Это ему просто неинтересно. Они привыкли к тому, что власть передается чуть ли не по наследству, демократии нет – и дальше стандартный набор риторических обвинений. Хотя подобные заявления британских газет тоже очень симптоматичны, потому что слишком это было заметно невооруженным глазом. Даже иностранцам, что уж говорить про наше население.

Р.Щ. – Дмитрий, а вы считаете, что альтернативы введению войск в Осетию не было?

Д.А. – Я думаю, что не было, и ситуация шла к этому уже давно, здесь был только вопрос времени. И складывается впечатление, что грузинский лидер сознательно к этому шел. Зачем это нему надо было, непонятно, потому что он проиграл по всем статьям. Но это вообще отдельный вопрос.

Р.Щ. – Это отдельная тема.

Д.А. – Отдельная тема, но здесь, все-таки, тоже обратил бы внимание. Это событие произошло именно под занавес ста дней и внесло очень существенные коррективы в наше представление об этом тандеме.

Р.Щ. – Не хотите ли вы сказать, что Михаил Саакашвили решил окончательно прояснить, кто главный?

Д.А. – Кто главный, тем более действовал по чьей-либо указке за пределами Грузии? Нет, я, конечно этого сказать не хочу, но политика – это очень сложная и многофакторная вещь, где порой случаются непредвиденные вещи, которые тянут за собой какие-то другие последствия, и картина возникает совершенно иная, чем мы представляли себе раньше.

Р.Щ. – Ну давайте все-таки скажем, Дмитрий, что сделано Медведевым за сто дней.

Д.А. – Сделано по большому счету не очень много. Давайте вспомним вот что. Национальный антикоррупционный план.

Р.Щ. – Хорошо.

Д.А. – Да, но извините, давайте вспомним, что еще полтора года назад Президентом Путиным было проведено знаменитое совещание по коррупции. После этого был предпринят ряд шагов, из которых следовало, что власть будет готовить серьезный пакет предложений по борьбе с коррупцией. И даже были достаточно ответственные люди. И этот план, наврное, есть результат всех этих начинаний. Другое дело, что все это удобно было преподнесено, а Медведев это озвучил и преподнес как некий проект. Это лишь подтверждает тезис о преемственности власти, здесь никакой подковерной борьбы я бы не усмотрел. Про "кошмарить бизнес" мы уже говорили. Это, пожалуй, самое сильное знаковое своеобразие, знаковый экспромт Медведева, потому что это выражение можно читать совершенно по-разному и адресат этого выражения воспринимать очень неоднозначно.

Р.Щ. – А кадровый резерв? Потому что сложилось такое впечатление, что Путин не подготовил кадровый резерв. Это было в качество упрека сделано?

Д.А. – Я бы сказал, что кадровый вопрос обсуждается у нас уже давным-давно. Он остро вышел на повестку дня, наверное, году в 2006-м. Собственно говоря, все эти эксперименты с молодежными организациями, со школами на Селигере – это тоже какие-то попытки решить кадровый вопрос: смена власти, новые лидеры, новое поколение. Но интересно другое – что сейчас этот вопрос вынесен как один из главных на повестку дня. Что это? Это закономерное желание достаточно молодого лидера обновить власть радикально, увидеть во власти людей если не своего поколения, то существенно к нему приближенного? Или же это назревшая потребность сделать все прямсо сейчас? Я все-таки думаю, что какого-то сильного кадрового голода нет, потому что у нас по-прежнему должности замещаются и передются очень странным и непрозрачным способом. Все – снизу доверху. Есть основание предполпагать, что здесь пиара больше, чем какой-то потребности. Сам по себе пиар, когда он становится таким насыщенным, регулярным, напористым, о чем-то говорит. Может, власть действительно о чем-то всерьез заботится о выращивании нового слоя управленцев, этой новой России, этого нового большинства, которое и понесет на себе всю тяжесть этого модернизационного рывка. Риторика дает все основания прийти именно к такому выводу.

Р.Щ. – Дмитрий, австрийская газета "Ди Пресс" написала, что кадровую революцию Медведев должен произвести осенью. Раньше нельзя, позже будет невозможно. Что имеется в виду? Наши аналитики тоже говорят, что осенью будет кардинально принятое решение.

Д.А. – Я думаю, кардинальных решений не будет по причине того, что война смешала планы обоих лагерей. Такие планы были, потому что одна группировка хотела во что бы то ни стало удержаться, другая во что бы то ни стало прийти и занять все ключевые посты. Войну эту мы еще долго будем расхлебывать и с результатами ее мало что понятно.

Р.Щ. – Война закончилась, конфликт усугубился.

Д.А. – Основания к таким утверждениям были, и вот почему. Естественно, произошло обновление самого близкого окружения Медведева, очень тонкого слоя. А все вертикаль старая, была создана при предшественнике. В этой ситуации возникает необходимость если эту вертикаль не менять, то вводить новые правила игры. Все-таки оппозиция прежнему курсу существует. И она достаточно сильная. Я не имею в виду "Другую Россию", это все смешно. Оппозиция из людей влиятельных, которые что-то могут понимать в бизнесе, во власти, на местном уровне. Конечно, говорить об огранизованном фронте не приходится. Но недовольные есть. И недовольных много и на местном, и на столичном уровне. И самый интересный вопрос заключается вот в чем. Сумеют ли эти недовольные сорганизоваться под Президента Медведева.

Р.Щ. – Ну это вопрос.

Д.А. – Это вопрос вопросов, и в этой ситуации я думаю, что после войны, по крайней мере в ближайшее время, так не произойдет. Потому что войну выиграл все-таки премьер-министр и те люди, которые традиционно идентифицируются с премьер-министром.

Р.Щ. – Я с вами согласен. В день инаугурации Медведева испанская "Эль Паис" писала: "Мы надеемся, что он предстанет перед европейским сообществом как сложившийся либерал европейского типа, ориентированный на рыночную экономику и, как юрист, привыкший уважать права человека". Запад не разочаровался в нем?

Д.А. – Формально, я думаю, поводов к разочарованию нет, потому что легистской, законческой лексики у Медведева гораздо больше, чем у Путина. Мы постоянно слышим: законы, законы, законность. Либерал? Да, если говорить о либерализме в классическом, экномическом смысле этого слова. О бизнесе, о либеральном бизнесе, о либеральной политике власти в отношении бизнеса Медведев говорит неизмеримо больше, чем Путин. Но вот это как раз то лукавство, которое многих может смутить. Это акценты, это скорее попытка несколько расширить то политическое пространство, в пределах которого ранее действовал Президент или премьер-министр Путин. Это попытка поиска новых возможных опор, новых групп, которых можно вовлечь в свою политику. Это попытка нейтрализации возможной фронды, которая за восемь лет сложилась, оформилась не структурно, не институционально, но как существенная политическая сила. В этом смысле более державный премьер и более либеральный Президент – такая гибкая струкура, которая позволяет пульсировать. Когда-то надо расширить базу, когда-то надо сосредоточиться на каком-то сегменте базы. Идея-то хорошая, задумка хорошая. И война очень способствовала тому, чтоб эта связка по-прежнему оставалась эффективной и не возникло бы соблазна ни у одной, ни у другой стороны перетянуть одеяло на себя. Осень покажет.