Возможно ли объединение Чечни и Ингушетии?

Р.Щ. – Мы сегодня говорим о том, возможно ли объединение Чечни и Ингушетии. Напомню, что Чечено–Ингушская республика распалась еще до Советского Союза.

С.М. – Или во время распада Советского Союза. Чечено–Ингушская АССР в составе России существовала с 1936 года. Она была уничтожена в период депортации чеченцев и ингушей. Там была Грозненская область, потом ее разные территории отдавали разным субъектам тогда Советского Союза, потом в 1957 году эта республика была восстановлена в составе России. До 1991 года она просуществовала в таком виде. Затем в 1992 году появилась Ингушетия, самый молодой субъект Российской Федерации. С этого времени путь некогда частей одной республики разошелся.

Р.Щ. – В парламенте Чечни постоянно возникают разговоры, что необходимо объединяться Ингушетией. В Ингушетии тоже есть такие настроения, но Зязиков сказал: "Мы братья, но каждый брат должен жить в своем доме". То есть тема закрыта, Ингушетия не хочет объединяться.

С.М. – Тема закрыта с точки зрения Зязикова, но для чеченской и ингушской элиты вопрос открыт. Здесь очень важно отметить, что Ингушетия не пожелала участвовать в сепаратистском проекте Чечни в 1991 году.

Р.Щ. – Да.

С.М. – Это привело к тому, что Ингушетия отделилась. Даже во время кратковременного осетино–ингушского конфликта в 1992 году, лидеры Ингушетии не стали педалировать тему братства, использовать чеченский ресурс в споре между Осетией и Ингушетией за приграничный район. С этого времени в Чечне было представление об Ингушетии, как о младшей сестре вайнахского мира.

Р.Щ. – Чеченцы и ингуши – это вайнахи.

С.М. – Это такое суперэтническое образование. Это были пограничные споры, это можно назвать вопросами делимитации границ. До сих пор вопрос Сунженского района открыт. Тогда еще сепаратистская элита заявляла свои претензии на этот район. Потом пришел Доку Завгаев, это пророссийский Президент Чечни. Он тоже говорил про Сунженский район. Сейчас другие пророссийские элиты в Чечне, сейчас тоже высказывается мнение о пересмотре границ и про объединение. Спикер Национального Собрания Чечни еще в 2006 году озвучил эту объединительную идею, тогда она тоже критично воспринята была в Ингушетии, сейчас это актуализировано. Я сомневаюсь, что акции, которые сейчас прошли в Чечне, стали спонтанными народными инициативами.

Р.Щ. – У меня тоже есть сомнения.

С.М. – В современной Чечне спонтанных народных инициатив нет, тем более, что с участниками этой акции встретился тот самый спикер Национального Cобрания Чечни, который был переизбран. Он был третьим номером в списке "Единой России" на последних выборах там. Первым был Президент Чечни, вторым премьер–министр Султанов, который не стал, естественно, работать в парламенте. Фактически, это был первый номер, третий только по формальным параметрам. Он встретился с участниками митинга и заявил, о том, что это объединение было исторической ошибкой. Есть интересный момент, это некий консенсус между сепаратисткой версией событий и пророссийской версией по отношению к Ингушетии.

Р.Щ. – Чеченская элита утверждает, что в Ингушетию придет Кадыров и наведет там порядок, как это он сделал в Чечне. Это возможно? Сейчас в Ингушетии полный бардак.

С.М. – Любой казус уникален. Помните, мы несколько месяцев обсуждали уникальность или универсальность Косова. Каждый случай уникальный. То, что получилось у Кадырова в Чечне, не факт, что получится в Ингушетии. Ведь он принимает Ингушетию в сложном состоянии. Вы назвали это бардаком. Это сложности в системе управления республики. Он принимает республику, которая имеет определенный конфликт. Конечно, осетино–ингушский конфликт сегодня не так актуален, как осетино–грузинский. Он затих.

Р.Щ. – Он тлеет.

С.М. – В 1992 году было столкновение, изгнание ингушей из пригородного района, спорного между Северной Осетией и Ингушетией. Я вкратце напомню, что когда в 1944 году ингушей депортировали, этот район отдали Северной Осетии. Проблема в том, что там выросло поколение, которое там построило дома, кроме этого района у них нет другой родины.

Р.Щ. – У них ничего нет.

С.М. – Есть две правды. Как бы то ни было, конфликт есть в тлеющем виде. Время от времени радикалы с той или с другой стороны пытаются ситуацию раскачать. Представим себе, что будет, если Кадыров станет Президентом объединенной вайнахской республики.

Р.Щ. – Будет одна большая республика вместо двух.

С.М. – Естественно, управленческая логика будет вмешиваться в этот конфликт, не поэтому, что Кадыров, плохой. Зная его радикальный нрав, подходы, считаю, с его помощью конфликт будет распространяться за пределы этого района. Раньше Грозный прохладно относился к этой идее. Да, когда–то Дудаев предлагал свои услуги, но он не нашел понимания в Ингушетии. Как сейчас будет решена эта проблема? Когда мы говорим об объединении, мы должны закладывать это в условия, иначе это будет безответственно.

Р.Щ. – Когда возникнет большая республика, Кадыров будет решать этот вопрос вооруженным путем?

С.М. – Я бы так не сказал. Он будет решать это, так или иначе будет конфликтная тема оживляться. Естественно, когда речь идет о проблеме сложения республик, возникает вопрос легитимности власти, лидера должны признать, считать своим. На какой теме лучше всего сыграть?

Р.Щ. – Конечно, на этой теме.

С.М. – На патриотической теме, что прежде руководители не смогли решить этой проблему, а я попробую. Я не говорю, что у Кадырова есть планы решать проблему силовым путем. Ни у кого нет таких фактов, но когда люди входят в реальность, они начинают анализировать, смотреть, где можно сделать PR. Возможно, эта тема возникнет даже помимо воли конкретных лидеров.

Р.Щ. – На днях я беседовал с жителем Ингушетии. Он сказал, что у них огромная безработица, но есть вакансии в милиции. Народ уходит из милиции. Их отстреливают?

С.М. – Здесь много спекуляций. Конечно, работа милиционеров опасна не только потому, что их отстреливают. Наверное, не всегда и работники правоохранительных структур на должном уровне работают. Наверное, есть претензии и к ним. Здесь, как мне кажется, главная проблема авторитета власти. Здесь есть еще один вопрос, кроме пригородного района. Это отношения между Чечней и Ингушетией, которые были в советское и в досоветское время. Когда в первый раз я приехал во время первой чеченской кампании в Ингушетию, многие ингуши мне жаловались, что в Грозном были гостиницы.

Р.Щ. – Аэропорт.

С.М. – Естественно. Была вся инфраструктура. А в Ингушетии не было. В Назрани был большой рынок, куда приезжали и из Грозного, больше ничего не было. Была некая потаенная обида, что их считали младшим братом. Мне доводилось общаться с бывшими преподавателями Чечено–ингушского университета имени Толстого, который был в Грозном. На должности деканов, проректоров выдвигали мало ингушей, как и в партийные органы. Эти вещи есть, они остались.

Р.Щ. – Они не забываются.

С.М. – Думаю, это трудно забыть. Поэтому есть ощущение того, что есть младший брат, а есть и старший брат. Сейчас приглашают старшего брата навести порядок, это все формирует неприятные ассоциации и внутри самой Ингушетии.

Р.Щ. – Кадыров говорит, что большинство ингушей проголосовало на референдуме за объединение.

С.М. – Говорит в большей степени не Кадыров.

Р.Щ. – Абдурахманов озвучивает его слова.

С.М. – Это определенное распределение сложившихся ролей.

Р.Щ. – Конечно.

С.М. – Он часто озвучивает прогрессивные идеи. Здесь может быть мерилом только референдум.

Р.Щ. – А Кремль пойдет на это?

С.М. – Я не думаю, что Кремль охотно согласится провести референдум. Кремль не очень хорошо относится к таким инициативам снизу. Кремль лучше относится, если эта инициатива не снизу, а бюрократический проект. Здесь вопрос об объединения укладывается в логику Кремля последних лет, начиная с Коми–Пермяцкого автономного округа.

Р.Щ. – Там политическая цель была достигнута, но экономический эффект пока не ясен.

С.М. – В политическом смысле на что повлияло на то, что Усть–Ордынский Бурятский округ вдруг объединился с Иркутской областью?

Р.Щ. – Я не знаю.

С.М. – Может быть, Россия стала сильнее, кризис теперь нас меньше коснется?

Р.Щ. – Может быть, там экономика развивается бешенными темпами?

С.М. – Вряд ли.

Р.Щ. – Экономическая эффективность не очевидна.

С.М. – К сожалению, проект укрупнения стал самоцелью, он забуксовал именно на Кавказе. 2 года назад активно обсуждался вопрос объединения Краснодарского края и Адыгеи.

Р.Щ. – Да.

С.М. – С экономической точки зрения это нужно. Адыгея окружена Краснодарским краем, который динамично развивается. Там будет проведена олимпиада, тогда это еще было не ясно, но к этому готовились.

Р.Щ. – Целесообразно объединение.

С.М. – Но были некоторые рациональные моменты. Почему адыги, учитывая исторические реалии, должны перейти под старшего брата? Пошли митинги, вопрос пробуксовал. На мой взгляд, на Кавказе, учитывая не столько экономические, сколько многие рациональные факторы воспоминаний, кто старший брат, лучше эти вещи не обострять, даже по объективным причинам. Кремль, конечно, может думать, что чем меньше субъектов, тем легче ими управлять. Но в реальности эта логика не очень работает, потому что управление несколькими регионами с особой спецификой, традициями – это не арифметика.

Р.Щ. – Если будут одна большая республика, возникнет вопрос, где будет столица, кто станет Президентом. Если Президентом станет ингуш, то чеченцы обидятся и наоборот.

С.М. – Совершенно верно. Понятно, кто будет Президентом, этот вопрос ясен.

Р.Щ. – К гадалке не ходи.

С.М. – Там речь пойдет о более скромных постах, например, спикера объединенного парламента, тогда, конечно, нужны новые парламентские выборы. Допустим, это малые деньги в масштабах страны. Но надо еще решить, кто сядет в Правительство. В западной части Кавказа есть Карачаево–Черкесия. Недавно там появился новый Президент, Борис Эбзеев. Можно сказать, это карикатура Дмитрия Медведева, это опытный юрист, член Конституционного суда. Он сделал маленькое управленческое решение. Премьер–министром назначен не черкес, как всегда, а грек. Черкесы начали какие–то собрания проводить, черкесский съезд.

Р.Щ. – Им это так принципиально?

С.М. – Есть традиция. Не думаю, что для рядового человека, который работает, например, таксисом в Черкесске или в Грозном это принципиально, но мы говорим о политическом восприятии.

Р.Щ. – Мне все равно, кто он, хоть из Южной Африки, лишь бы человек был дельный и толковый.

С.М. – Я понимаю, но для того, чтобы это так принималось, людям надо разъяснять. Должна быть целенаправленная политика, которая идет из Москвы. Если этого нет, а проводятся скороспелые решения, могут быть издержки.

Р.Щ. – Давайте пожизненно это закрепим за черкесом. Это абсурд.

С.М. – Такая попытка была. Но даже в Карачаево–Черкесии, менее конфликтной республике, чем Чечня и Ингушетия, но и там пошло брожение. Теперь представим объединенную Чечню и Ингушетию. Почему там руководитель не чеченец, почему не ингуш?

Р.Щ. – Почему два ингуша, а всегда лишь один наш чеченец?

С.М. – Одна пересадка в разные кресла займет много энергии и времени, но результата не даст.

Р.Щ. – Когда я готовился к передаче, у меня возникло впечатление, что в Чечне все выступают за создание большой республики, а в Ингушетии все против этого.

С.М. – Мы все в России.

Р.Щ. – Я немного утрирую, конечно.

С.М. – Мы не проводили каких–то социальных опросов.

Р.Щ. – Зачем Чечне такой довесок? Экономика Ингушетии слаба, даже по сравнению с разрушенной экономикой Чечни. Туда придется вкладывать деньги.

С.М. – Естественно, поможет, как всегда Москва.

Р.Щ. – Это само собой.

С.М. – Поэтому здесь есть две логики. С одной стороны, есть логика федерального центра, что чем меньше субъектов, тем лучше, проще управлять. Если самим не хочется детально вникать в проблемы Ингушетии, но можно доверить это товарищу, герою России. Кроме устремления самой элиты Чечни, есть и этот момент. У элиты Чечни есть комплекс старшего брата по Кавказу.

Р.Щ. – Я вернусь к своему разговору с жителем Ингушетии. Он сказал, что им надо меньше кричать: "Долой Зязикова!" Я спросил, почему. Он ответил: "Чем больше мы будем кричать, тем меньше шансов, что Кремль уберет его". Это парадокс.

С.М. – Это интересная мысль. Я не думаю, что должна речь идти о том, чтобы выгнать Зязикова. Надо просто конкретно поставить вопросы, которые стоят в республике, и смотреть за порядком, не оглядываясь на персоналии. При всех критических отношениях к поступкам Зязикова, мы не дураковатые оптимисты, чтобы думать, что если на его место встанет другой, завтра все проблемы будут решены. Это не так.

Р.Щ. – Скорее всего, не так.

С.М. – Конечно, есть претензии к Зязикову. Но вопрос не столько в персоналиях, сколько в вещах, которые связаны с институциональными вопросами, как управлять республикой. На мой взгляд, проблема одна: федеральный центр Кавказом управляет, опираясь на местные проверенные кадры, им предлагается решать проблемы, себе федеральный центр оставляет право на помощь, не пытаясь вникнуть, установить какие–то широкие социальные связи с этими регионами.

Р.Щ. – Оппозиция кричит, что при Зазикове коррупция достигла чудовищных масштабов. Какая–то комиссия может приехать из Москвы, чтобы проверить это?

С.М. – Думаю, что может, можно при желании с этого сделать и PR–эффект, можно сказать, что царь–батюшка, наконец, проснулся и решил навести порядок. Это будет нормально воспринято. Но проблема в том, что Кремль уже не первый год очень скептически воспринимает инициативу снизу. Как власть может меняться снизу? Помните, как в Карачаево–Черкесии критиковали Мустафу Батдыева? Сколько говорили эксперты и население, что его надо поменять, но прошло 3–4 года, вопрос не решался. Только с приходом Дмитрия Медведева появились новые кандидатуры. Схожая ситуация была и в Северной Осетии, случился Беслан, многие были Дзасоховым недовольны. Можно спорить о том, насколько в этом есть вина лично Александра Сергеевича. Наверное, ее не было, просто народ привык персонифицировать.

Р.Щ. – Вина была.

С.М. – Но его же сняли спустя определенное время, вроде бы, не из–за Беслана, а по другим причинам. Есть стремление не связывать кадровые назначения с движением снизу. Это характерно для Кремля. Поэтому, может быть, в логике вашему собеседнику из Ингушетии не откажешь.

Р.Щ. – Он мне заявил: "Москва знает, что Кадыров – это пожизненно, и не знает, когда она снимет Зязикова".

С.М. – Интересно. Кадыров – это не Президент, это должность.

Р.Щ. – Да, это просто Кадыров. У ингушей была надежда, что Зязикова снимут, кстати, мой собеседник говорил, что простые люди очень недовольны Зязиковым, но сказал, что Правительство не будет его снимать, не будет его снимать и Дмитрий Медведев.

С.М. – Какие–то кадровые изменения Дмитрий Медведев все–таки сделал, если говорить про Карачаево–Черкесию.

Р.Щ. – Я сейчас говорю про Ингушетию. Пока Дмитрий Медведев успокоился.

С.М. – Но в "Ведомостях" в начале сентября был источник из администрации Президента, который, естественно, захотел быть неназванным. Он говорил, что вопрос рассматривается, что есть критическое отношение в наших теремах к этой кандидатуре. Посмотрим.

Р.Щ. – Судя по всему, Кадыров хочет возглавить одну большую республику, он будет стучать в Кремль и предлагать попробовать. Может быть, он уговорит?

С.М. – Вопрос в том, кто кому стучится. Наши проблемы в том, что мы живем в условиях непубличной политики, часто нам приходиться гадать, кто к кому стучится. Думаю, здесь стук не только с одной стороны, но и с другой стороны. С этим надо сейчас–то делать, но не хочется. Может быть, кто–то другой возьмется.

Р.Щ. – Кадыров готов.

С.М. – Поэтому стук двунаправленный.

Р.Щ. – Я регулярно читаю, что сейчас ситуация в Ингушетии напоминает ситуацию начала второго конфликта в Чечне.

С.М. – Нет, тогда там была своя сепаратистская государственность, пусть и непризнанная. Можно спорить о ее эффективности, там были свои институты власти. В Ингушетии этого нет. Там есть два протестных потока, которые не очень связаны между собой. Один поток радикальный исламистский, второй светский. Хотя светский радикализируется. Еще в начале года представители светской оппозиции проводили митинги под лозунгами, что они за Путина, но против Зязикова. Сейчас это эмоционально, люди говорят, что к ним мало внимания в России, может быть, им надо подумать о другом проекте. Пока, конечно, это не сепаратизм. Многие журналисты это подают как сенсацию, это есть. Но это светская позиция, которая не приступает к терроризму.

Р.Щ. – Слава богу.

С.М. – Это разные потоки. В Ингушетии ситуация в чем–то проще, в чем–то сложнее. С одной стороны, часто непонятно, кто там за кем, есть безадресное, стихийное насилие, там трудно определить ответственного за беспорядки. В Чечне в начале 90–х годов было понятно, кто ответственен, с кого спрашивать. С другой стороны, нет сепаратистских структур, которые были в Чечне. Это делает ситуацию проще.

Р.Щ. – Все равно Ингушетия – это большая головная боль Кремля.

С.М. – И российского общества в целом. Любой проблемные решения, даже маленькие, ставят под вопрос целостность Российской Федерации.

Р.Щ. – Подведем итоги. Вы считаете, что это возможно, что объединение будет?

С.М. – В свое время Наполеон говорил, что нет ничего невозможного, возможно все. Вопрос в том, насколько это эффективно.

Р.Щ. – Плюсов больше?

С.М. – Сейчас я виду больше минусов, чем плюсов, потому что в Ингушетии эта идея сейчас не очень воспринимается, есть комплекс младшего брата, кроме того, есть проблема пригородного района, которая может радикализироваться просто потому, что нужен PR для цементирования республики. Это примерный круг вопросов, которые я вижу в издержках.

Р.Щ. – То есть минусов больше.