Как чиновники изобретают новые способы борьбы с неугодными СМИ?

И.И. – Как сообщает нам пресса, чиновники изобретают новые способы с неугодными СМИ, а что в это время делают сами журналисты и общественность? Возвратившиеся с каникул депутаты исследуют несколько законодательных инициатив, касающихся деятельности прессы, да и сами парламентарии после отклонения скандальных поправок Шлегеля, обещали этой осенью вернуться к отшлифовке закона о СМИ. Эксперты утверждают, что чиновники на местах, не дожидаясь новой редакции закона, активно борются с излишне активными изданиями, совершенствуя практические методы приручения прессы. По мнению правозащитников это приводит к тому, что на местах, если не закрывают СМИ, то серьезно напугают. Об этой проблеме сегодня и поговорим. На самом деле, пестрят сообщения такими событиями, прокуратура начала преследование журналиста из Кемеровской области Дмитрия Соловьева, его подозревали в том, что он возбуждал социальную ненависть к сотрудникам милиции и ФСБ, критикуя их работу в Интернете. Известное дело Саввы Терентьева из республики Коми, который нелестно высказывался в адрес правоохранительных органов, получил год условно. Нельзя сейчас в любой форме критиковать деятельность любых органов власти. Закон об экстремизме срабатывает, но срабатывает прежде всего для тех, кто неугоден. Хотелось бы выслушать ваше мнение, в связи с теми событиями на Кавказе, где вы, Олег, высказывали свое мнение по этому поводу, давали комментарии. Пропагандистская машина все давит и давит, и чем дальше, тем больше. Что будет дальше, как вам кажется?

О.П. – Дальше будет хуже. В этом сомнения нет, потому что нет никаких причин говорить, что будет лучше. На самом деле то, что вы сказали, это лишь маленькая часть из того огромного количества информации, которую мы получаем, обрабатываем, изучаем. То, что называется мониторингом, нарушением прав журналистов. Чтобы не вдаваться в какие–то мелкие детали, скажу только, что действительно власть начала оказывать давление совершенно иначе по сравнению с тем, как это было 8–10 лет назад. 8 лет назад мы заметили всплеск огромного количества уголовных дел, которые стали возбуждать против журналистов. В принципе, с 1991 года, с появления России, этого не было. Сейчас это единственная форма борьбы, которую власть с удовольствием использует против журналистов. И именно власть, потому что подавляющее большинство заявлений по возбуждению уголовных дел исходит именно от представителей власти, в первую очередь это губернаторы, вице–губернаторы и чиновники самого разного уровня. Мы стали фиксировать в год около 60 уголовных дел, возбуждаемых против журналистов по пяти статьям уголовного кодекса. Раньше их было четыре, это клевета, оскорбление, оскорбление судьи, оскорбление должностного лица, еще статья об экстремизме. Мы не знаем, что делать в этом случае, потому что суды, как правило, поддерживают сторону заявителя, сторону того, кто считает, что его оскорбили, оклеветали и так далее. Ситуация довольно печальная, самое главное, что в этой ситуации очень трудно разобраться, потому что возрождаемое чиновничество советского толка совершенно не хочет перечитывать, а может кто–то и не читал, Российскую конституцию.

И.И. – А уж законы о СМИ тем более.

О.П. – Нет. Законы они только переписывают. Ситуация патовая, потому что у чиновников, у инициаторов различных изменений в законах, создания новых законопроектов, просто нет понимания того, что должно собой представлять современное Российское государство. То ли они возвращаются в Советский Союз с его признаками авторитаризма, то ли они действительно хотят строить современное демократическое государство. Почему они поступают именно так.

А.Т. – Продолжая слова Олега, я бы сказал, что они не только о государстве думают, они еще думают, какое должно быть общество. Они думают, что общество должно быть под стать тому, какое было в не совсем далеких временах, мы это помним, когда без решения партийного руководства, ты не смеешь опубликовать какую–либо статью не только на уровне федеральных газет, но и на уровне местных газетенок. Продолжая эту тему, я хотел бы полностью поддержать Олега и сказать, что законопроекты постоянно появляются, причем иногда в совершенно не потребных видах. У меня ощущения, что это просто попытка выслужиться перед каким–то очередным чиновником, с одной стороны, а с другой стороны, есть мощное лобби, не будем говорить про олигархов, будем говорить про тех людей, кто уже в свое время имущество захватил, каким–то образом приватизировал, и ему страшно, чтобы кто–то не дай бог не начал копать там, где ему неприятно. В этом смысле появилась проблема борьбы с Интернетом. Под предлогом борьбы с Интернетом давайте обрубим некоторые свободы в пока еще действующем законе о СМИ. Ведь самое главное, чего добились в начале 90–ых годов, мы не будем говорить о том, что потом было, это гласность, открытость, возможность бороться, и не только бороться, высказать иное мнение через прессу, через радио. Сегодня под предлогом раздувающейся пропаганды…

О.П. – Не раздувающейся, а возрожденной.

А.Т. – Да. Причем в неприкрытом виде, потому что люди, которые имеют хоть образование, понимают, как строятся эти высшие технологии, понимают, что все это уже неприлично. Под этим предлогом вроде бы надо консолидировать общество, потому что общество неправильно мыслит в разных направлениях, а нужно, чтобы оно мыслило в одном направлении. Они не остановятся, я думаю, что речь идет о том, что пытаются откорректировать государственно устройство, лучше было бы, если бы четвертой власти вообще не было, а с точки зрения общества, это создание некоего мощного инструмента промывания мозгов в том направлении, в котором нужно власти. С точки зрения юристов, которые пока еще выросли, воспитывались и выживали в постсоветском пространстве, категорически протестовали, на последнем заседании совета юристов Москвы отмечали, что это очередная попытка заткнуть глотку оппозиционным мнениям и иным воззрениям на будущее нашей страны, будущее нашего народа. События, которые произошли на Кавказе, сыграли не на руку демократическим силам, поэтому у нас есть опасность, что это может быть потихоньку принято под видом борьбы с экстремистскими сайтами, экстремистскими материалами. Кончиться тем, что ни одно издание не сможет высказать свое мнения, не спросив в политбюро.

О.П. – Александр, уже закончилось это время, я вас должен разочаровать. Я в Грузии находился с первого дня войны, потому что я приехал туда отдыхать в отпуск. Я изучал всю информацию, которую мог собирать тогда в Грузии и с грузинской, и с российской стороны. Я увидел, что на самом деле пропагандистская машина настолько восстановлена…

А.Т. – Полностью?

О.П. – Почти полностью. Включая в том числе и Интернет. Власть, с одной стороны, боится Интернета, потому что помнит, что оранжевая революция в Украине произошла при большом участии распространения информации в Интернете. Он очень способствовал политическим изменениям в Украине, поэтому российская власть с большой опаской смотрит на Интернет, как на неконтролируемую возможность распространения информации. Так вот Интернет и сейчас стали применять. Я наблюдал, как в русской блогосфере появлялись блоги, сделанные заранее, сделанный для того, чтобы дезинформировать население, рассказывая о том, что какой–то блогер сидит в подвале в Цхинвали и рассказывает о том, что происходит вокруг.

А.Т. – То есть заранее была подготовлена эта работа?

О.П. – Конечно. Трудно себе представить, что блогер сидит в подвале, когда в городе нет электричества и других возможностей работать.

И.И. – У него на батарейках все, конечно. Вспомним телевизионные сюжеты зарубежных телекомпаний с подтасовкой фактов, показывали что–то, обрывали.

А.Т. – Можно сегодня говорить об информационной войне, но нельзя при этом говорить, что раз есть война, то все мы должны войти в очень жесткие рамки, и не дай бог вправо–влево. А как же тогда двигаться дальше? Мы из–за этой войны вообще забудем, куда развиваться и зачем вообще совершали революции, зачем противостояли путчистам, зачем мы вообще создавали приличные условия для проживания.

О.П. – Александр, мне кажется, что российское общество, которое выросло и воспитывалось в начале 90–ых годов, начало осознавать понятие справедливость, слово справедливость, а к этому слову сейчас относятся очень снисходительно. То есть любые события, которые происходят внутри страны, которые происходят внутри страны, которые имеют отношения к российской политике, к понятию справедливость не имеют никакого отношения. Они не задают вопрос, справедлива ли была война в Чечне, справедливо ли было слишком позднее спасение моряков с подлодки "Курск", справедливо и начало войны в Грузии, то есть людей лишают возможности думать иначе, чем власть. Это самая большая проблема, потому что власть давит различными механизмами на то, чтобы изменить в лучшую для себя сторону закон о СМИ, сделать поправки к другим законам, придумать какие–то новые законопроекты. На мой взгляд, российские чиновники толи не читали, то ли вообще не собираются обращать внимание на конституцию. Обсуждают абсолютно спокойно, нужна ли цензура в российских СМИ? Откройте 29–ю статью Конституции. Цензура запрещена.

А.Т. – Я тут недавно перечитывал индийский эпос и вдруг увидел, что, оказывается, индусы тысячелетия назад сказали, что сейчас у нас идет та самая эпоха, эра, которая показывает, что исчезает честность, справедливость и так далее. Спасти это может только некий мессия, там описывалось, что это некий рыцарь в броне на латах, который разобьет всю темную рать. Может, наши чиновники чувствуют себя этими самыми рыцарями? Решили все изменить?

И.И. – Коллективные рыцари, а те люди, которые – пыль под ногами их коней, те, кто на них работает? Не видно протестов журналистских, не видно осознанной работы. Приходят мальчики и девочки с пустыми глазами по 15 копеек, садятся и читают то, что им дали. Все. Они не в профессии находятся. Они видят, что так принято, таковы правила и условия игры.

А.Т. – Не забывайте, мы живем в потребительском обществе, поэтому очень многие вопросы решают деньги и страх. Страх не только как прессинг, что ты попадешь в тюрьму, пойдешь служить в армию на северный полюс, но с точки зрения денег. Не забывайте, что у нас СМИ в руках учредителей, которые имеют свой бизнес, влияют на редакции, на журналистов. Ни о какой свободе, в полном понимании этого слова, речи идти не может. Не может идти речи об этой свободе. То, что сегодня пытаются в разных редакциях впихнуть такую вещь, что давайте вообще редакцию уберем, зачем нам редактор. Давайте, просто будет издатель, посредник между хозяином и нанимаемыми журналистами. Я думаю, что все это к тому идет, что идет попытка отодвинуть журналиста подальше, ограничить поле, дальше которого он не смел мыслить, речь идет о том, что сопротивление журналистов невозможно, пока их прикармливают деньгами.

О.П. – Я полагаю, что здесь все несколько проще. Проще в первую очередь из–за того, что в России никогда не было традиции свободы слова. Не забывайте о том, что ее не было в царское время, не было в советское время, поэтому создавать новое журналистское сообщество на пустом месте – сложное занятие. 9 лет относительной свободы времен президента Ельцина, когда стал появляться медиа–бизнес, когда стали появляться профессиональные журналисты, когда стало появляться качественное телевидение. Это все уничтожилось быстро, потому что не было традиций борьбы за свои права. Горбачев сделал великое дело в 1987 году, объявив гласность и перестройку.

А.Т. – За что и живет пока.

О.П. – Он сделал очень плохо, он не объяснил людям, что свободу невозможно дарить, за нее надо бороться. Поэтому журналисты спокойно относятся к нарушению своих прав только потому, что не знают, зачем это нужно, они не знают того светлого будущего, о котором говорят чиновники. Как социологи, когда задают вопросы, нужна ли цензура в СМИ, все равно, что спрашивать жителя центральной Африки о вкусе тюленя. Как люди могут отвечать, нужна цензура или нет, когда они никогда не знали, что такое свобода слова?

А.Т. – Мы вернулись к такому понятию, как духовность. Я почему–то уповаю на нашу церковь, на мусульман, на иудеев, думаю, что, может быть, оттуда мы сможем вернуть это справедливое общество, это ощущение свободы слова в тех рамках, которые определил Творец, а не чиновник. Может, то нам поможет.

О.П. – Как вы предполагаете, какой процент населения знает хотя бы несколько заповедей?

А.Т. – Несколько знает.

О.П. – Когда на Пасху или Рождество чиновники стоят в церкви…

А.Т. – Потеют со свечкой?

О.П. – Да. Если им задать этот вопрос, то они ничего не скажут.

А.Т. – Правда, противно? Если ты идешь в храм, интимное место, зачем пускать туда камеры, чтобы снимать твою физиономию? Это неправильный пиар.

О.П. – Пропаганда – это и есть пиар.

А.Т. – Наверное, надо рассказать, что можно сделать в этой ситуации.

О.П. – Как можно больше людей надо образовывать, как можно больше им говорить о том, что такое законы. Пока население относится к законодательству исключительно как к бумаге, на которой написаны буквы, в этой стране ничему не измениться.

А.Т. – Они считают, что если одна лоббирующая группировка профинансировала там по закону, то он будет изменен, а другая – другой, и он снова будет изменен. К юристам сейчас так относятся. Если закон говорит, что нельзя, то заплатим деньги, станет можно.

О.П. – Мы говорим об этике, я говорю о правилах жизни, которые принимаются в каждой стране. Когда мы говорим о десяти заповедях, мы говорим о правилах веры. Когда мы говорим о законах, мы говорим о правилах того общества, того государства, в котором живут эти люди.

И.И. – Ведь простой человек не понимает, как эти законы влияют на его жизнь. Он видит, что не влияет, поэтому он считает, что это ему не нужно.

О.П. – Надо требовать выполнения закона. Пока люди не научатся это делать, ничего не изменится, потому что все определяется правилами – законами.

А.Т. – Я даже изменил отношения к жалобщикам. Как раньше говорили, что жалобщики – негодяи, мешают жить, а я сейчас понимаю, что они заставляют задуматься о том, на что они жалуются. Там что–то капает, кто–то стучит по стенке. Человек заставляет задуматься, что завтра может с тобой случиться то же самое. Сегодня закрыли одну газету под предлогом экстремизма, не позволили дать серьезный аналитический материал, который касается неприятных проблем власти. А завтра человек может попасть в ситуацию, которая не позволит ему даже высказать свое мнение, ему заткнут рот, заклеят пластырем, он ничего сделать не сможет.

И.И. – Даже к юристу не сможет обратиться.

А.Т. – Нет.

О.П. – Журналисты приходят к нам с жалобами, что на них подали иск, что там еще. Я их спрашиваю, читали ли они законы?

А.Т. – Нет.

О.П. – Как правило, нет. Без законов страна не может жить. Все разговоры о возрождении пропаганды, о том, что творят чиновники, о том, что творит бюрократия, это все из–за того, что положение в стране называется безправовым беспределом.

А.Т. – Может, надо учиться у американцев? Трогать конституцию не надо. Они живут много столетий. Раз мы объявили в конституции, что мы без цензуры, так и не надо ее. Надо придумать более тонкие ходы, чтобы влиять на общественное мнение. Но я считаю, что самое главное влияние – дела. Дела, которые делает чиновник, видны. Помните, что произошло с пенсионной реформой? Не надо никакой пропаганды, потому что все видят, все ощущают все на собственном кармане, дедах, матерях и отцах. Я считаю, что нам надо сопротивляться всяческим попыткам изменения закона.

И.И. – Страшно. Толпой ходить – это нормально.

О.П. – Нужно толпой ходить не по тому поводу, по которому обычно ходят толпой. Сколько раз говорил, что ваши права нарушены, соберите ваших коллег, идите в прокуратуру и потребуйте выполнения закона. Это называется протест. Это еще одна статья в конституции, которая позволяет это делать, но это не делается.

А.Т. – Власть раздражает, что наш образованный человек не добивается правды здесь и идет в Европу. Это страшно раздражает нашу власть. Надо придумать для журналистов некий способ, не доходя до Европы, попытаться что–то сделать здесь. Нельзя быть тупым и идти под дубинки ОМОНа. Это провокация. Необходимо сделать так, чтобы вы сумели оперативно, мгновенно распространить информацию о нарушениях. Мы сами готовы к этому подключиться с точки зрения анализа, потому что сегодня если сегодня скажет один человек – ему заткнут рот, а если завтра скажут сто человек, то никто не сможет заткнуть рот уже.