Духовный мир русской классики

А.Л. – Михаил Михайлович, для начала мы поговорим о западноевропейском влиянии на русскую культуру. Мы ведем свое литературное преемство от Пушкина, и в годы его юности царила культурная гегемония Франции. И, по словам поэта, французская болезнь едва не умертвила нашу отроческую словесность. Да и на самого Пушкина, как писал философ Сергий Булгаков, легло тяжелое влияние эпохи французского просветительства XVIII века, его эпикурейство, вольтерьянство вместе с религиозным неверием. Михаил Михайлович, как вы объясните тот факт, что Пушкин, и в его лице русская классическая литература устояли, несмотря на сильное иноземное воздействие. И проявилась русская литература как самобытное мощное явление мировой культуры?

М.Д. – Пушкин сам об этом сказал. Он сказал, что для души его была характерна духовная жажда. Духовная жажда, это то, что у святителя Феофана Затворника названо жаждой Бога, собственно, это одно и тоже. Поэтому, какие бы внешние соблазны для такой души не существовали, и она, конечно, поддается им, она, конечно, увлекается, и очень часто тяготеет к каким–то низменным проявлениям нашего бытия. Тем не менее, все–таки, духовная жажда, жажда Бога поднимает душу, поднимает человека, и, поэтому, все вот эти вот испытания, они эту душу закаляют. Испытания, я имею в виду внешние. Вот этими соблазнами, в том числе соблазнами французской культуры, которая, действительно, очень значительно ощущалось в нашей культуре на протяжении, мы можем сказать так, всего XIX века. Есть такое сравнение, оно мне очень нравиться. Если огурец поместить в рассол, то он, обязательно будет соленым, ему деваться некуда. Вот русский человек, несмотря ни на что, не смотря на эти внешние влияния, вливания он, все–таки родился в "рассоле" православной культуры, поэтому ему некуда было деваться, он непременно становился православным, даже когда он ощущал себя, порою, вне христианства. Даже, когда испытывал соблазн неверия, сомнения. Мы можем наблюдать это на примере творчества, можно сказать так, всех русских писателей, русских писателей классиков. А Пушкин – это первый, кто вступил на этот путь из наших великих гениев. Как говорил Аполлон Григорьев: "Пушкин – наше все". В первую очередь, "наше все" – это следование по тому пути, по которому русская культура следовала на протяжении веков. Ведь не нужно забывать, что не 1000 лет, чуть меньше, но, тем не иене, почти 1000 лет развития русской культуры не могли не сказаться, и, поэтому все эти влияния, модные заимствования, это, все–таки было нечто поверхностное, по сравнению с тем главным, что было у нас. И этим объясняется судьба Пушкина, как писателя, как творца.

А.Л. – В дни Великого Поста читается молитва Ефрема Сирина "Господи и Владыка живота моего", как известно, Пушкин посвятил этой молитве свое стихотворение "Отцы пустынники и жены непорочные". Стихотворение, в котором признается, что ни одна из молитв его не умиляет, как та, которую священник повторяет на дни печальные Великого поста. Произведение, по существу поэтический пересказ этой молитвы, оно было написано Пушкиным за пол года до смерти, и что поразительно, поэт умер 29 января или 10 февраля по лунному стилю, в день, когда Православная церковь отмечает день памяти Святого Сирина. Согласитесь, Вряд ли случайно такое совпадение. И вам не кажется знаменательным то, что, начав с увлечения французской литературой, Вольтером, которого Пушкин называл в лицейские годы "муж единственный, поэт в поэтах первый", Пушкин в конце жизни настроил свою лиру на звуки молитвы Святого Сирина?

М.Д. – Конечно, это все не случайно. Это следствие того, о чем мы сейчас говорили, следствие духовной жажды, и по сути дела, т.е. время, которое вы сейчас упомянули, это пушкинская исповедь. Ведь, что значит "переложить молитву" на стихи, это не значит, что поэт хочет предложить нам новый текст молитвы, нет, не в коем случае. Перелагая текст молитвы Ефрема Сирина, Пушкин рассказывает нам, как он ее понимает, что она для него, для его души, и, поэтому, сравнивая текст молитвы и текст стихотворения, мы много узнаем именно о духовном развитии поэта. Он перед нами всеми исповедуется, и, как бы, обогащает нас своим собственным опытом, опытом духовных достижений. Поэтому, конечно, конец творческого пути Пушкина, это путь, несомненно, духовного взлета. Иногда говорят, что ж вы Пушкина так хотите сделать христианином, вот он согрешал, он писал "Гаврилиаду" и т.д. Так не нужно смотреть на человека, как на застывшую статую. Здесь как раз свидетельство того, что внутреннее развитие Пушкина вело от греховного состояния, от "Гаврилиады", от многих сомнительных в духовном отношении стихов к таким вершинам, как "Отцы пустынники". Поэтому, здесь для нас необходимо вчитываться в эти строки, постигать и, тем самым, обогащать себя духовным опытом нашего великого поэта.

А.Л. – Можно ли говорить о конкретном времени, о конкретных сроках, когда в Пушкине свершился религиозный переворот или речь идет о постепенном духовном созревании поэта?

М.Д. – Тут нельзя назвать какую–то точную дату, что вот такого–то числа происходит духовный перелом. Тем более, что и путь духовных постижений не такой простой, произошел перелом и все, теперь только в высь, в высь и в высь. Мы можем сказать так, что, в общем–то, духовный путь начинается у Пушкина в Михайловском, и Пушкин об этом сам писал в стихотворении "Вновь я посетил", правда, эти строки не вошли в окончательный текст, но, тем не менее, мы их знаем: "Но здесь меня таинственным крылом, святое проведенье осенило, поэзия – как ангел утешитель меня спасла, и я воскрес душой…" Поэтическое творчество в соединении с духовным взлетом, это то, что характеризует творчество Пушкина уже в Михайловском. Уже в Михайловском он пишет такое, поистине, пророческое произведение, как трагедию "Борис Годунов". Потом, правда, был период сомнений, духовных падений. Это в творчестве и вообще в жизни каждого человека случается. Но, мы можем сказать так, что 30–ые годы после Болдинской осени, это уже путь несомненного духовного подъема. Поэтому можем назвать как бы два момента, Михайловская ссылка и пребывание в Болдине, где он окончательно одолевает все то темное, все свои сомнения которые есть у него в душе.

А.Л. – В первую болдинскую осень Пушкин написал стихотворение "В начале жизни школу помню я…" Это рассказ о том, как в лицейские годы от учительницы "смиренный величавый" он убегал в "великолепный мрак чужого сада", вот такой символ. В мрак чужого сада, где стояли языческие античные кумиры, символы страстей человеческих, сладострастия, гордости. И вот, митрополит Антоний Храповицкий разумел под этой "учительницей", о которой говорил Пушкин, Святую Русь, а "чужой сад", по его мнению, это влияние, может быть западноевропейское, особенно Байроническое влияние, романтизм, обретший такую демоническую основу со всеми соблазнами. Митрополит Антоний назвал это стихотворение точной исповедью жизненного пути поэта. Ваше мнение, Михаил Михайлович.

М.Д. – Конечно, здесь, как бы, подведение итог, и здесь рассказ, своего рода исповедь о том темном, о тех сомнениях, соблазнах, которые подстерегали самого поэта, и не только его, а мы можем сказать многих и многих. Там, в самом начале жизни он кается перед нами в том, что действительно эти бесовские соблазны, они, какое–то время были сильны и брали верх над тем подлинным, что было в его жизни. Для него, это предмет тяжкого раскаяния. Конечно, когда человек отвергает то низменное и темное, что было в его душе, в его жизни, а это всегда у каждого человека есть, то мы можем сказать да, это тоже, конечно, свидетельство некоего качественного изменения в душе человека.

А.Л. – Русский философ Николай Бердяев назвал самым религиозным поэтом Михаила Лермонтова. Как вы полагаете, чем вызвана эта оценка? Ведь Лермонтов не только автор таких стихотворений, как "Молитва", "По небу полуночи", "Я Матерь Божья ныне с молитвою", "Когда волнуется желтеющая нива", ведь его перу принадлежат и поэмы "Демон", "Мцыри". Чем, на ваш взгляд, вызвано это противоречие, насколько оно вообще характерно для русской души, и какой урок дал Лермонтов русской литературе в ее движении к духовности?

М.Д. – Само по себе утверждение Бердяева, это свидетельство вообще парадоксальности мышления этого незаурядного философа. Надо сказать, у Бердяева есть очень много не просто парадоксальных, а антиправославных, порою, утверждений, и антицерковных, и антидуховных. Поэтому, тут Вряд ли мы можем в полноте согласиться с тем утверждением, что выше по религиозности, чем Лермонтов в русской литературе никого нет. А куда мы денем и Гоголя, и Достоевского, и Тютчева, и многих других? Может быть, Бердяев понимал это в таком широком смысле слово "религиозность", потому что религиозность может быть и светлая, и темная. И тот несомненный демонизм, который порою встречается в творчестве Лермонтова, в каком–то смысле, можем назвать тоже религиозным моментом. Но, естественно, может быть более противоречивого, более двойственного характера, чем характер Лермонтова в его творчестве, в русской литературе, пожалуй, нет. Потому, что у Лермонтова мы действительно видим духовный объем в каких–либо произведениях, пророческое видение бытия с одной стороны, и с другой стороны, тяготения к каким–то низменным в духовном отношении проявлениям этого же бытия. Многие современники говорили о том, что в последний год, в последние месяцы его жизни в душе Лермонтова как раз отмечалось обострение этой борьбы между двумя началами, и многие ожидали, что эта борьба закончиться победой над тем темным, что было в душе его. Но так было определено промыслом божьим, что жизнь Лермонтова оборвалась, по сути дела, на взлете, и жизнь его, и творчество. Мы можем только догадываться о том, какие постижения, какие достижения в художественном отношении дал бы нам этот поэт, который, даже, в том, сравнительно немногом, что тон успел создать, явил себя, как великий гений нашей литературы. Только мы должны помнить, что Лермонтов крайне протеречив, потому что есть и высокие взлеты, есть и глубокие падения.

А.Л. – Кстати, некий разлад между художественным творчеством и стремлением к религиозному идеалу ощущал Николай Васильевич гоголь. Как на ваш взгляд, он хотел преодолеть этот разлад, и возможно ли его преодолеть?

М.Д. – Гоголь – один из своеобразнейших творцов русской литературы. Как раз по убеждениям многих и многих исследователей Гоголя, именно Гоголь повернул русскую литературу на путь сознательного служения православию. Он повернул русскую литературу, как говорил Мачульский, на путь Достоевского. И действительно, мы не знаем точно, кто сказал "все мы вышли из гоголевской шинели", приписывают это Достоевскому, но, скорее всего, именно Федор Михайлович мог бы сказать это, и сказать с полным основанием. Гоголь, как человек и художник отличался особенным обостренным ощущением того зла, которое существует в мире. Гоголь был человек с каким–то обостренным слухом на зло, это, кстати, было причиной его личной внутренней трагедии, потому что никто так, как Гоголь не ощущал существования зла, поэтому он, обращаясь к своим соотечественникам, современникам в авторской исповеди просто кричал, что страшно, а люди не понимали. Всем казалось, что он не вполне душевноздоровый. Человек просто не обладал той обостренной чувствительностью, как Гоголь. Кроме того, в Гоголе трагически сказалось его повышенная требовательность к художественному слогу. Гоголь сознательно ставил литературу на путь пророчества в служении, и для него было необходимо, в какой–то момент он считал, что это, возможно, сделать так, чтобы литература по своим пророчествам перевернула вообще всю душу общества. Мы можем вспомнить ветхозаветный пример: пророк Иона, пророчествуя в великом граде Ниневии, подвиг этот град на покаяние, так что, Господь даже свое намерение уничтожить этот город, отменил, потому что сила покаяния была настолько велика, что они, как бы, заслужили свое право на бытие в этом мире. Гоголь считал, что литература должна была обладать такой пророческой силой, и слово поэта, писателя, пророка в корне изменит душу человека и всего общества. Мы можем сказать так, что это, наверное, слишком завышенные требования к литературе. Светская литература в принципе на это не способна. Она, конечно, способна воздействовать на душу человека и на общество, но не так резко, и не так кардинально, как это хотелось Гоголю. Поэтому, для него это было личной трагедией. Он, после необыкновенного успеха "Ревизора", любому драматургу, конечно, должно быть лестно – его пьеса с успехом поставлена, идет, сам царь одобряет, а для него это провал, потому, что он чувствует, что не понимают так, как он, не меняются внутренне так, как он бы хотел. Успех художественный по сравнению с той задачей, которую он перед собой поставил, это чепуха, и поэтому он в ужасе бежит из Петербурга, для него это поражение. То же самое с "Мертвыми душами", иногда говорят, что вот, гоголь чуть ли не в безумии уничтожил "Мертвые души". Надо сказать, что гоголь два раза, а не один уничтожал то, что он написал, я имею в виду второй том, но мы можем вспомнить, что он сжег и первую свою поэму, надо сказать, крайне неудачную "Ганс Кюхельгартен", и здесь нет никакого безумия. Мы можем привести много примеров, когда художники, писатели, живописцы, скульпторы и т.д. уничтожали свои произведения, когда чувствовали, что на этот раз не удалось. Поэтому иногда говорят, ну что же, Гоголь утратил свой художественный дар, чувствует, что не получается, поэтому сжег. Никакого, конечно, безумия нет, но рукопись утрачена. На самом деле и это не так, потому что то немногое, причем черновые редакции второго тома были нам известны, свидетельствуют о том, что талант Гоголя отнюдь не иссяк. Здесь трагедия именно у гоголя в том, что он не просто художественные достоинства считал целью творчества, он чувствовал, что та высокая пророческая задача, которую он перед собой ставит, не может быть выполнена в полноте, и для него это и было признаком его поражения в творчестве. Хотя, мы можем теперь только сожалеть, что те главы второго тома, которые были уничтожены, нам теперь не доступны, это, конечно, был бы тоже шедевр, как и том первый. Тогда, все–таки, возникает вопрос, что Гоголь перед собой, в конце концов, поставил, какую задачу, в чем он видел залог исправления вообще всей общественной жизни, как бороться со злом? Зло – оно есть, никуда от него не денешься, он его обостренней других ощущал. И мы можем сказать, что было несколько этапов его размышлений и постижений того, как бороться со злом, и, в конце концов, он приходит к единственному православному выводу, начинать борьбу со злом надо со своей собственной души. В конце жизни гоголь думает о том, что бы уйти в монастырь. Он читает только Евангелие и Святоотеческую литературу. Он, по сути, отрекается от много в своем творчестве. Мы можем так сказать, что как писатель, как художник свою задачу в развитии русской литературы Гоголь выполнил. Он совершил то, что ему надлежало совершить. Так что, путь Гоголя, это путь цельного развития духовного постижения от простейших форм к самым сложным и глубоким.

А.Л. – Вы сказали, на заключительном этапе жизни гоголь много отрекался от творчества?

М.Д. – Окончательного отрицания у него все–таки не было, потому что гоголь работал над "Мертвыми душами" не смотря ни на что. Вы знаете, это часто бывает у художника, мы можем увидеть то же самое у Льва Толстого. Лев толстой в конце жизни тоже начал вообще отвергать искусство, литературу и себя самого в том числе. А в то же время, в каждом художнике живет вот эта вот потребность художественного творчества. И сам Толстой записывает в своем дневнике о том, что ему хочется написать художественное, несмотря на то, что он уже как мыслитель как бы отрицает художественное. Так что, в Гоголе, наверно, то же самое. В сознании появляется мысль о том, что надо это оставить, а, в тоже время, в душе, тот дар, который от Бога не может так не сказаться, это Дар Божий, поэтому полностью его отринуть просто невозможно. И хочется как будто тому же Гоголю и толстому, а не получается.

А.Л. – У Толстого это, как бы, переходило в, своего рода, спор с самим Богом?

М.Д. – Может быть, у Толстого – да, у Гоголя, конечно, нет, потому что Гоголь воспринимал это, как свою собственную неудачу. Ему казалось, что у него не получается, поэтому это не измена Богу, не спор с Богом, а, как бы, смирение, что ж, не получается – надо оставить.

А.Л. – Этот разлад осознавал и Федор Иванович Тютчев, как поэт и как мыслитель. Достаточно вспомнить его стихотворение "О, вещая душа моя, пускай страдальческую грудь волнуют страсти роковые – Душа готова, как Мария, к ногам Христа навек прильнуть…" Кстати, позднее, В.Ф. Ходасевич заметил по поводу этих строк: "Решением этих мук, могла быть Вера в начало высшее, примеряющее все, как бы не постижимое для ума. Это утешение Тютчев жаждал, и, думаю, находил его в Боге" вы согласны с таким пониманием исканий Тютчева?

М.Д. – Я бы только не согласился с тем, что творчество это страсть. Творчество, способность к творчеству, это Дар Божий. В творчестве, как раз и проявляется и образ божий, заложенный в человеке. Бог – творец, и человек, единственный во всем мире обладает этим даром. Только не нужно, к слову сказать, приравнивать человека к Богу в этом отношении, отождествлять. Иногда эту ошибку делают сами художники – "Я – Бог в своем творчестве!" Бог творит из ничего, человек творит из полноты божьей. Он пользуется ни тем, что дано ему изначально по его природе, а он пользуется именно даром, так что тут разница существенная. Человек творит по благодати, а не благодаря каким–то только собственным усилиям, несвязанным с Божьим Даром. Но, Федор Иванович Тютчев, это, как раз, тоже один из тех творцов русской литературы, которые в своей душе мучительно ощущают раздвоенность, потому что в том стихотворении, о котором вы говорите, он указывает, что уже находится на пороге как бы двойного бытия. С одной стороны – светлое начало, то, что связано с полнотою Божьей, а с другой стороны – темное, хаотичное, то, что способно погубить человека. Это есть, в общем–то, в каждом человеке, но великий художник ощущает это более обостренно, и выражает с наибольшей силой, поэтому в подобных произведениях мы узнаем себя, а не просто имеем некое свидетельство о том. Что происходит в душе творца, поэта. Мы можем сказать так, что Тютчев ощущал в себе вот эту вот полноту и светлого духовного начала, и для Тютчева темная сторона бытия, это некая реальность, которая и пугает, страшит, которая мучает душу, которая раздирает ее этими темными стремлениями. Тут, конечно, мы можем сказать, вот это действительно темная, роковая страсть, которую поэт одолевает в своем творчестве. Пушкину, также как и Тютчеву, как и многим нашим поэтам это удавалось в значительной степени. И это был как бы итог их творчества.

А.Л. – Наверно, никто так остро не ощущал раздвоенность души человека, как Федор Михайлович Достоевский, и никто кроме него не призывал с такой силой ко Христу.

М.Д. – То, о чем вы говорите актуально во все времена, в том числе и в наши дни. Во все времена душа человеческая, поврежденная первородным грехом, испытывает эту раздвоенность. Эта раздвоенность определяется именно грехопадением, потому что можем вспомнить, что первозданная природа человека, это природа совершенная. Бог не творил зло, не творил темное начало, которое есть в человеке, человек сам, добровольно избрал это для себя, сам получил эту раздвоенность, в результате отпадения от Бога, и, поэтому во все времена актуальным становиться это возвращение к Богу, то, что мы называем спасение. Поэтому вы правы, никто, пожалуй, в русской литературе так громко, так проникновенно, с такой великой художественной силой не утвердил эту необходимость стремления к освобождению от темного начала. В результате, именно Достоевский, его за это на западе очень любят, показал то темное и мрачно, что необходимо должно быть из быта. Все–таки главную задачу, которую Достоевский ставит перед собой, показать в человеке человека, имея в виду, именно образ божий, и преодоление именно той раздвоенности, того страшного противоречия, которое раздирает душу человека.

А.Л. – Вы упомянули запад, сказав о том, что Достоевского там читают как исследователя темной стороны человеческой личности, и, более того, многие там его называют своим учителем. Вспомним Кафку, японского писателя Танго Ириновский, даже в "Гарри Поттере", до этого дело дошло, усматривают прямое влияние писателя. А в действительности, на ваш взгляд, есть на западе у Достоевского настоящие ученики? Ведь, мне кажется, что если из Достоевского вынуть духовную, религиозную идею, то говорить, вообще о его влиянии просто не приходится. Духовный стержень – основа творчества Достоевского.

М.Д. – Да, вы совершенно правы. Подлинных учеников Достоевского на западе нет и быть не может, потому что подлинный ученик Достоевского должен быть православным. Ведь именно Федор Михайлович постоянно подчеркивал то, что Православие это основа бытия всего, и русского человека, и русского общества, и должно стать основой бытия человечества вообще. Именно в этом он видел, кстати, назначение русского народа, он видел русскую национальную идею, о которой так много спорят. Русский народ несет в себе истину православия, и он должен передать ее всему миру. Может быть, это слишком утопическая надежда, во всяком случае, западный мир пока что православие не принимает, и, не принимая Православие, он, конечно, не может принять в полноте творчество Достоевского. Они берут и выделяют именно то, что является для Достоевского в его мировоззрении предметом отвержения и преодоления вот этих вот темных сторон бытия. Это есть в душе каждого человека и Достоевский с необыкновенной силой показывает это, но это только одна сторона. Он показывает это не для того, что бы мы этому следовали, а для того, что бы мы это преодолели. Но многие западные художники, и художники великого дарования, вот вы назвали того же Кафку, можно назвать многих и многих других, они, как раз, переняли это темное, не умея и не понимая, что нужно перенимать то светлое, потому что православие для них как бы закрыто. Поэтому, тут можно дойти до таких парадоксальных утверждений, что и в "Гарри Поттере" есть Достоевский. Я думаю, что Вряд ли автор "Гарри Поттера" ориентировалась на Достоевского, потому что изображать темные стороны, это не значит еще исследовать Достоевского, они и так без Достоевского очевидны в нашем бытии. Кроме того, раз уж так пришлось, "Гарри Поттер", это очень низкая по художественным качествам литература, по сути дела это не литература, и печально, что сейчас многие этим увлекаются, это не безопасно вообще для душевной жизни. Так что, Достоевского на Западе, я смею это утверждать, не поняли, да инее могут понять. Надо стать православным человеком. А они вообще мыслят уже свое бытие, как бытие постхристианское, даже то христианство, которое там у них есть многие и многие отринули. Поэтому, когда Достоевский говорит, что кроме Православия у русского народа ничего нет и ничего и не надо, потому что православие – все, этого они принять никогда не смогут.

А.Л. – В XIX веке в русской литературе мы наблюдаем мощную фигуру Льва Толстого. Однако его отношение к церкви стоит особняком. Вот как–то он вписывается в общее духовное направление в русской классической литературы?

М.Д. – Вообще то, мы можем сказать смело, что вся русская классическая литература в той или иной степени следует именно Православию, и даже Лев Толстой до своего духовного кризиса, в целом именно православный писатель. Иногда вот у нас говорят "ну, Толстой, он еретик, его вообще в руки брать нельзя" – не нужно забывать, что Толстой–еретик, даже больше, чем еретик, это Толстой последних 30 лет своей жизни. Духовный кризис произошел в нем на рубеже 70–80–ых годов, и связан примерно со временем окончания "Анны Карениной". "Война и мир" и, особенно "Анна Каренина" – это произведения православные и духовные.

А.Л. – Мы как–то пропустили в нашем разговоре имя Лескова, а ведь это особый, самобытный писатель. И, пожалуй, никто так не писал о праведности народа, как Лесков. Какова ваша точка зрения на его творчество?

М.Д. – Николай Семенович Лесков, это, конечно, один из интереснейших, крупнейших писателей, творцов литературы XIX века. Лесков, так же как и все русские писатели ставил перед собой вот этот вопрос, вопрос одоления зла. Вся русская литература этот вопрос ставит перед собой, и лесков тоже. Но Лесков ведь уповает на какие–то нравственные начала в человеке, и он ищет тех, кого он называет праведниками. Вот для него основа всего бытия, как бы основа жизни – это существование праведников. Не стоит село без праведника, не стоит вообще весь мир без праведников. Мы можем и согласиться с этим, да, действительно, нравственное начало очень сильно в человеке, но Лесков, в конце концов, приходит к мысли о том, что вот это вот праведничество, оно никак не связано прямо с тем, что мы называем церковностью. Он, просто, вслед за Толстым отрицает необходимость бытия человека в церковной ограде. Дело не в том, церковный или не церковный он человек, а в том, праведник или не праведник. А праведничество от церковности никак не зависит, поэтому, как человек от церкви отошедший, он не может в полноте понять и принять двух деятелей церкви, которые тогда еще не были прославлены в лики святых, но, тем не менее, сейчас это уже святые нашей церкви. Это святитель Филарет митрополит Московский и Святой праведный Иоанн Кронштадтский, хотя такой, допустим, церковный иерарх, который тоже причислен к лику святых, это митрополит Филарет Киевский, Амфитеатров, для Лескова, несомненно, светлая личность, он просто влюблен в него, как в человека. Тогда еще не стоял вопрос о святости, о причислению к лику святых, но, тем не менее, для него это именно тот праведник, который в числе прочих праведников является основой нашего бытия.

А.Л. – Михаил Михайлович, вот среди русских классиков XIX века есть фигура Ивана Сергеевича Тургенева, как его творчество соотноситься с духовными, религиозными исканиями русской литературы?

М.Д. – Иван Сергеевич Тургенев среди русских писателей–современников отличался одним удивительным качеством, он очень ясно, зримо перед собою и с глубиной художественно постижения постигал то, что для других писателей, как бы, еще было закрыто. Он был первооткрывателем многих и многих тем, и он сам удивлялся, вот он увидел эту фигуру нигилиста–революционера в русской жизни, а не где в русской литературе этого нет. "Не за призраком ли я гоняюсь" – говорил он. Все объясняется очень просто, он просто первый и лучше прочих увидел, а потом уже вслед за ним и другие писатели к этой теме прикоснулись. Т.е. для него важно было не вознести Базарова, и не разоблачить его, а просто художественно исследовать – что это? Кстати, именно поэтому эта фигура вызвала недовольство, как и в лагере отцов, так ив лагере детей, такая даже карикатура появилась: Иван Сергеевич – фигура съежившаяся, и с двух сторон и отцы, и дети в него бросают камнями, и он не знает, как увернуться от того и от другого. Его революционеры обвиняли в том, что он дал карикатуру на революционеров, а отцы обвиняли как раз в превознесении этой самой фигуры. Что же Тургенев показывает нам? Н хотел показать в Базарове фигуру трагическую, потому что это человек, который, собственно, не знает, ради чего он действует. Это, кстати, была трагедия многих и многих революционеров, кстати, и в наше время проявившаяся. Они ставили перед собой одну цель – разрушить то, что было. "Наше дело место расчистить", а вот хорошо, разрушим все, а что на этом месте будет? Да, вот эти люди, люди, которые наделены творческой энергией в Значительной степени как бы, анна самом деле этой энергии–то инее имеют, потому что они хотят разрушать, разрушать, разрушать, а что на этом месте будет построено? И, в конце концов, такие сильные натуры, как натура Базарова, приходят к краху, потому что сам Базаров рассуждает, что ну а зачем, собственно, вся эта суета? Вот будут эти мужики жить в хороших избах, а из меня лопух вырастет. Вот лопух – это великое художественное открытие Тургенева, это потрясающий образ, это образ, символизирующий бессмысленность бытия человека, не обладающего верой. Потому что для всякого подобного человека именно так вот кончится жизнь, вырастет лопух на могиле – и весь смысл. А зачем тогда это все? Бессмыслица всей этой жизни. Ведь Базаров мучается от всего этого, это становиться причиной его трагедии. Тургенев предсказывает, это будет трагедия вообще всех русских революционеров. Не услышали его пророчество, и многое отрицательное, что в нашей жизни проявилось, это именно то, что не услышали пророчество. Не услышали пророчество Тютчева, не услышали пророчество Тургенева, пророчество Достоевского, и, вот, пошло все таким недолжным образом. Так что, увы, Тургенев здесь выступает тоже как пророк. И именно потому, что он художественно исследует – давайте посмотрим, что это за люди? – и приходит к неутешительным выводам – это люди, которые и другим много бед принесут, да и сами счастливы не будут.

А.Л. – Михаил Михайлович, подводя итог к нашей беседе о духовном содержании русской классической литературы, хочу задать вопрос, а какой главный завет она нам оставила?

М.Д. – Это вопрос глобальный. Об этом можно много говорить, но если очень коротко сказать, то, конечно, русская литература оставляет завет простой и сложный одновременно, следовать Православию, следовать тому важнейшему, что дает человеку Православие. Так как в Православии для всех православных полнота Христовой истины, то это единственны верный ответ на этот вопрос. Такой проклятый вопрос о смысле бытия. Об этом сейчас много спорят, кто–то говорит, что вообще никакого смысла найти невозможно. Русская литература показывает, что путем преодоления каких–то темных внутренних состояний, путем покаяния, которое невозможно, кстати, вне церковной жизни, человек должен стремиться к тому, что бы он утратил грех падения. Собственно, смысл бытия выражается одним простым словом – спасение. Смысл бытия человека и в мире, в том, что бы человек достойно подготовил себя к переходу из времени в вечность. И по–разному, русская литература именно об этом говорит, когда русский писатель, в том числе и Достоевский, показывает дурные стороны жизни, они показывают это как то, что необходимо одолеть и отвергнуть в своем бытии, и это очень важно. Русская литература не просто констатирует, как западные писатели, о том, что есть вот это зло, а указывает, что это не должное, что существует, поэтому должно быть отвергнуто вообще всеми. И для русских писателей, мы можем сказать, для всех писателей абсолютно, для великих классиков, бытие вне Бога, безверие – это трагедия человека.