Просторно или тесно в глобальном мире?

А.Л. – Аналитики пишут, что в конце прошлого года еще были надежды на то, что ситуацию в мировых финансах можно локализовать под идеологическим брэндом кризиса на ипотечном рынке в США и удастся локализовать растущей активностью и на каких–то рынках Азии, Латинской Америки, даже в России. Наш биржевой рынок демонстрировал некоторое оживление, но уже в первом квартале этого года стало ясно, что кризис разрастается и принимает мировой характер. Более того, есть оценки, что ни азиатский кризис 1997–1998 годов, ни американский 2001 года, ни, более того, знаменитый нефтяной кризис 80–х годов прошлого века столь масштабно не влияли на падение биржевых индексов в мире. Борис Аронович, что означает этот кризис, почему он произошел и что, на ваш взгляд, ожидает мировую финансовую систему?

Б.Х. – Думаю, что нашим слушателям было бы интересно вообще понять, почему финансы за последние 20–30 лет приобрели такое значение для мировой экономики. Дело в том, что в прошлом кризисы были связаны, в основном, с производством, а сейчас многие кризисы, которые начинаются в мире, начинаются с финансовых потрясений. Мир вступил в эпоху глобализации. Глобализация – это процесс интернационализации всей хозяйственной жизни, усиление взаимосвязей между государствами. Наиболее интенсивно этот процесс протекает в финансовой сфере. Есть такой глобальный Институт Мак–Кинзи, который рассчитывает ряд показателей развития финансовой сферы и соотношение мировых финансовых активов и реального мирового валового уровневого продукта. Он называет это финансовой глубиной мировой экономики. Показательно, что соотношение этой глубины в 1980 году было около единицы, а последние данные показывают, что соотношение финансовых активов к реальному ВВП составило 3,5, т.е. в три с половиной раза больше, чем реальная материальная экономика. Многие называют это "финансовым пузырем", "финансовой подушкой". Что входит в эти финансовые активы? Это прямые иностранные инвестиции, акции, долговые обязательства, банковские депозиты. Когда в мировой экономике циркулирует такой огромный объем средств, естественно, могут возникать определенные несоответствия, надуваться "финансовые пузыри" на тех или иных рынках. Более известен такой процесс на рынке акций, недвижимости. Когда эти "пузыри" лопаются, возникают очень большие проблемы, которые потом переносятся и на реальную экономику. Примерно такую ситуацию мы наблюдаем сейчас, потому что именно кредитный (ипотечный) кризис, который начался с июля 2007 года в Соединенных Штатах Америки, связан как раз с финансами. Он связан с тем, что банки и денежные власти США в последние годы уделяли недостаточное внимание контролю за этой сферой деятельности. В результате, она была сильно раздута, возник "пузырь", было выдано очень много необеспеченных или, как мы говорим, недоброкачественных кредитов, и заемщики перестали выплачивать деньги за пользование кредитами и выплачивать сами кредиты. В результате возник кризис ликвидности, т.е., свободных денег в экономике и целый ряд других последствий, но самое известное – это то, что многие банки или сами предоставляли кредиты, или покупали бумаги. Многие банки, которые предоставляли кредиты, выпускали под эти ипотечные кредиты ценные бумаги, которые пополняли портфели достаточно известных банков.

А.Л. – Это уже вторая производная?

Б.Х. – Это уже вторая производная.

А.Л. – То есть, это уже вторая шеренга ценных бумаг?

Б.Х. – Я бы не назвал кредиты ценными бумагами, это просто кредитные соглашения, которые давались. Вы, кстати, подняли очень интересную тему. В том, что мы назвали финансовой глубиной экономики, я перечислил достаточно реальные финансовые инструменты: мировой ВВП был в 2006 году 48 триллионов долларов, значит, в 3,5 раза больше был объем этих финансовых инструментов – приметно 168 триллионов долларов. Но есть еще другие инструменты, деривативы, их множество, потому что развитие финансовой экономики и финансовой "подушки" превратилось в определенную игру: с одной стороны, с помощью таких деривативов, инструментов (фьючерсов) страхуются риски инвесторов, с другой стороны, объем этих деривативов – 477 триллионов долларов в 2006 году. Если сравнить с ВВП – это фантастическое наслоение на реальную экономику. Чем еще характерен этот кризис: он начался с Соединенных Штатов Америки, но распространяется по всему миру, потому что многие европейские банки тоже заявили об огромных убытках, и, прежде всего, по ипотечным кредитам. Они списали часть этих необеспеченных кредитов в качестве убытков. Естественно, это коснулось фондовых рынков: фондовые рынки довольно резко в последнем полугодии реагировали на эти события, поэтому это имело очень большие последствия. Кстати, вы упомянули кризис 1997–1998 годов: начался он с Юго–Восточной Азии, но, по расчетам экономистов, он затронул примерно до 40% мировой экономики. Это тоже следствие глобализации, потому что сейчас изолированных кризисов почти не бывает. В лучшем случае, это касается ряда близлежащих стран, которые поддерживают между собой тесные отношения. Но когда речь идет о США, ведь на них приходится примерно 20–22% мирового валового внутреннего продукта, естественно, ухудшение ситуации в американской экономике привело к ослаблению доллара. А это уже серьезная проблема, потому что доллар используют в качестве золотовалютных резервов и валюты расчета очень многие страны, и, естественно, они недовольны ослаблением доллара, потому что это тоже ведет к потерям для их экономики. Вы спросили, как это отражается на России? Если оценивать высказывания наших руководителей денежно–кредитной политики, в том числе, вице–премьера Кудрина, то, безусловно, можно согласиться с их оценкой, что пока этот мировой кризис нас затронул не очень сильно. Все–таки, благодаря благоприятной для России внешней конъюнктуре, а именно, высоким ценам на основные экспортные товары (сырье – углеводороды, нефть газ), мы накопили неплохой финансовый "жирок". Вы знаете, что по объему золотовалютных резервов мы вышли на третье место в мире после Китая и Японии:где–то около 500 миллиардов долларов. У нас уже есть резервный фонд и фонд национального благосостояния. Эти два фонда были образованы из стабилизационного фонда с начала этого года, и там тоже у нас около 180 миллиардов долларов. То есть это неплохая "подушка", но, в то же время, конечно, мы взяли на себя (я имею в виду государственный бюджет) большие обязательства по повышению заработной платы, по повышению пенсий. Если эта ситуация изменится, например, с ценами на наши основные товары, и, если мы не сможем перестроить нашу экономику, а это очень сложно сделать в короткие сроки, то здесь кризис может коснуться России. Здесь есть очень разные прогнозы. Например, главный экономист Всемирного банка по России говорит, что угроза нестабильности для России – это слабая, все–таки, база для доходов госбюджета и высокие темпы расходов госбюджета. Но он, все–таки, говорит о том, что кризис в худшем случае может начаться лет через 10, в 2018 году, если мы не будем разумно планировать наши расходы. В лучшем случае, если мы будем делать все аккуратно, то в 2040 году. Руководитель экономической экспертной группы Гурвич говорит, что кризис может настать уже через год, если правительство будет продолжать наращивать расходы бюджета и не проводить жесткую денежно–кредитную политику.

А.Л. – В чем она должна заключаться?

Б.Х. – Во всяком случае, нам не удается побороть инфляцию, это одна из очень серьезных проблем, потому что уже сейчас, в этом году было запланировано 8,5% инфляции, но уже пересмотрели прогноз на 9,5 и будет 14. С одной стороны, это очень здорово, это поступление денег в страну, но, с другой стороны, это ведет к укреплению рубля, потому что Центральный банк вынужден имитировать рубли при покупке этих ресурсов, которые поступают в страну, и, соответственно, увеличение доходов внутри страны, ведет к росту цен. Значит, выход, может быть, чтобы эти доходы не поступали на рынок, может быть, еще больше увеличивать наши резервы. Но, с другой стороны, наши денежные власти подвергаются критике, и, я бы не сказал, что всегда необоснованной. Мы сидим на больших денежных мешках и не тратим их. Одни считают, что надо больше использовать для развития производства, другие считают, что надо наращивать валютные резервы, у Китая уже 1,3 триллиона долларов. Очень важно не увеличивать расходы. Мы даже пытаемся сократить доходы, чего стоит один случай с сокращением НДС. Путин и даже, по–моему, уже Медведев заявили о том, что он будет сокращаться, но, в то же время, Кудрину удалось отстоять это, потому что выпадала значительная часть доходов бюджета.

А.Л. – Вы говорите о соотношении доходов и обязательств. А как, допустим, в сравнении, выглядят цифры наших внешних валютных резервов, как они соотносятся с цифрой частного корпоративного долга нашего банковского сектора, который за прошлый год невероятно вырос. Как вы прокомментируете эту ситуацию?

Б.Х. – Очень хороший вопрос, и в этой связи я хотел бы привести цифры. Есть международные экспертные оценки, согласно которым, уровень золотовалютных резервов по отношению к ВВП в размере 220–40% гарантирует достаточно устойчивое развитие. Если взять наши резервы, даже только золотовалютные, без этого резервного фонда, это примерно 500 миллиардов долларов и наш ВВП (1,3 триллиона долларов), то здесь мы находимся в этом диапазоне и говорить о кризисе, вроде бы, совершенно не приходится. Но, в то же время, вы правильно затронули вопрос, что есть серьезные проблемы, помимо инфляции. Очень тревожно выглядит рост корпоративной задолженности. Если за последние 7 лет мы резко сократили суверенный долг, и сейчас он составляет 40 с небольшим миллиардов долларов, а в 1999 году был 159 миллиардов долларов, то сейчас размер этого долга к ВВП очень небольшой – примерно 6%. Но за это время стремительно выросла корпоративная задолженность. Только за 2007 год задолженность банков и задолженность нефинансовых предприятий увеличилась более чем на 150 миллиардов долларов, и на 1 января 2008 года эта задолженность составляет 413,3 миллиарда долларов.

А.Л. – Это внешняя задолженность иностранным финансовым институтам?

Б.Х. – Это задолженность нерезидентам России: только на обслуживание этого долга мы должны тратить ежегодно около 30 миллиардов долларов. Но здесь много краткосрочных кредитов. Как правило, частные предприятия, в отличие от государственных, брали и краткосрочные, и среднесрочные кредиты, то есть, нужно еще, кроме обслуживания, погашать эти кредиты. Тут разные оценки, от 50 до 80 миллиардов долларов мы должны выплатить в этом году. В связи с этим, возникает вопрос: что должно делать государство? Причем, из этой задолженности (более 400 миллиардов долларов) более 60% приходится на долги так называемых государственных корпораций, я подсчитал. Сложности с платежами таких крупных компаний могут иметь самые негативные последствия, потому что финансовый рынок очень тонкий, инвесторы очень внимательно прислушиваются ко всем телодвижениям на этом рынке, иногда достаточно только слухов, чтобы упали котировки той или иной компании и возникли серьезные проблемы. Кстати, если вспоминать тот же кризис 1997 года, то он тоже начался с невыплаты задолженности частными банками. Я не могу сказать, что государство не принимает меры: выделяются банкам дополнительные средства для поддержания их ликвидности, обязательно резервирование и т.д. пока этих мер хватает, обстановка нормальная и можно надеяться на лучшее. Кстати, есть оптимисты, которые говорят, что худшее уже позади, что кризис уже сходит на нет и удастся Соединенным Штатам и другим западным странам преодолеть эти трудные времена. Хотя есть и другие оценки, и достаточно авторитетных людей, известного финансиста Сороса, например. Сорос говорит, что этот кризис вообще будет означать конец доллара как мировой валюты.

А.Л. – Коль скоро такой авторитет в финансовых спекуляциях, немало приложивший усилий в раздувание этого мирового финансового "пузыря", я имею в виду Сороса, высказывается столь интересно, не чувствуя, кстати, никакого органического противоречия, выносит некий приговор мировой финансовой системе, то хотел бы я спросить вас вот о чем: система, которая была создана в 1944 году, т.е., мировое финансовое устройство, когда доллар был обеспечен золотом, и до начала 70–х годов доллар был привязан к золоту, имел реальную обеспеченность, ценность. А позже, что было потом зафиксировано в Ямайских соглашениях, доллар от золота отвязали, т.е., он стал некой бумагой, в которую нужно было просто верить, что, кстати, стоимость инвестиционных денег не умалило и позволило экономике США серьезно продвинуться вперед, потому что они сумели сделать хорошую инвестиционную накачку экономики этими долларам, уже не обеспеченными. Если сегодня мы рассмотрим этот кризис, если Сорос и другие уже поют отходную этой системе, то скажите, возможно ли переформатирование мирового финансового устройства? Кризис мировой финансовой системы – это кризис глобализации как таковой или что–то иное? Как бы вы сказали?

Б.Х. – Эти вопросы постоянно поднимаются и научным сообществом, и деловыми кругами. Есть просто голосование, что называется, деньгами, но многие страны уже перереструктурируют свои золотовалютные резервы и другие финансовые резервы, увеличивая в них долю других валют. Каково будущее мировой финансовой системы? Вероятно, увеличится число т.н. валют, которые будут использоваться для мировых расчетов. В данном случае, например,даже Россия выступила с предложением использования рубля в качестве одной из мировых валют. Конечно, мы можем укрепить положение рубля, введя расчеты за наши основные экспортные товары в рублях, но все это сложно и все это надо изучать. Есть предложение изменения системы путем создания какой–то коллективной новой валюты, типа валюты, которая используется Всемирным фондом (СДР). Я думаю, что очень неплохие перспективы у т.н. азиатского евро. Там тоже есть попытки создания коллективной азиатской валюты для стран ОСЕАН, Восточной Азии. Учитывая уже существующий, а, тем более, перспективный экономический потенциал, эта валюта тоже может занять серьезное место в мировой финансовой системе. Но факт то, что одна из основных валют, на которую еще недавно приходилось более 5% всех расчетов, не может претерпевать такие колебания. Вспомните, за последние 7–8 лет – где–то 80% изменения курса по отношению, например, к евро. Это слишком большие колебания, это не устраивает очень многие страны.

А.Л. – Мультивалютная система обсуждается, прогнозируется, в теоретическом плане все уже давно готово: демонстрируется динар Персидского залива, например. Но если мы вернемся к позиции США – мирового финансового лидера – как они, согласятся с утратой своих господствующих позиций или нет?

Б.Х. – Мне кажется, США занимают здесь не совсем прямую позицию. На самом деле, ослабление доллара очень выгодно США.

А.Л. – Для внутренней экономики – да, но для экспансии?

Б.Х. – Даже не для экспансии, а для использования доллара в качестве резервной валюты другими странами. Конечно, сейчас доллар и экономика вообще поддерживаются за счет того, что эта валюта хранится в резервах других стран. Если бы они отказались от этого, например, такие страны, как Китай, Япония, Россия (первая тройка), то это было бы серьезное потрясение для американцев. Но, с другой стороны, эти страны тоже не откажутся, потому что в условиях глобализации это ударило бы и по всей мировой экономике, и по экономике этих стран. Поэтому мне представляется, что доллар будет укрепляться, и, скорее всего, максимально он будет укрепляться после проведения выборов президента. Обычно всегда новая администрация вводит какие–то новые жесткие правила. Тем более, если победят демократы, у них планы вывода войск из Ирака, а это значит, сокращение бюджетных расходов, сокращение бюджетного дефицита. В итоге это приведет к укреплению доллара. Конечно, экономика США продолжает оставаться ведущей экономикой мира, и ведущей не только в общеэкономическом плане, но и в инновационном плане, что тоже очень важно для оценки современности экономики. Поэтому я бы не стал окончательно хоронить доллар, но, безусловно, мировая валютная система требует изменений, может быть, введения этой новой мультивалюты. Насколько она будет признана другими государствами – это тоже вопрос. Ведь наряду с процессом глобализации происходит процесс регионализации по всему миру. И они хотели бы, чтобы их валюты использовались в качестве мировых валют.

А.Л. – С глобализацией связан и достаточно активный момент зарубежной деятельности Российского бизнеса – процесс экспорта капитала. Отвечает ли он нашим национальным интересам, и, если отвечает, то при каких условиях, на ваш взгляд?

Б.Х. – Действительно, в последнее время наблюдается очень интересная тенденция: мы много экспортировали за последние 20 лет капитала за границу, но если в 90–е годы это был, в основном, нелегальный вывоз капитала, и оценки здесь самые разные – от 200–300 миллиардов долларов до одного триллиона долларов, то, начиная с 2001 года усилился вывоз так называемого предпринимательского капитала, прежде всего, в форме прямых инвестиций. Это нормальная экономическая экспансия, все страны ее осуществляют, я даже не говорю только о развитых странах. Но Россия здесь вышла на ведущие роли. В 2001 году у нас было накоплено прямых инвестиций за границей по оценке Центрального банка России – 20 миллиардов долларов, а в 2006 году – уже больше 200 миллиардов долларов, т.е., рост более чем десятикратный. Причем, по вывозу накопленных прямых инвестиций за границу Россия вышла на второе место среди развивающихся стран и стран с переходной экономикой (на первом – Гонконг). Это достаточно серьезная позиция. Нужно ли это нам, выгодно ли это? Здесь тоже нет однозначного ответа. Есть свои плюсы, есть свои минусы. Какие плюсы? Благодаря выходу на внешние рынки, наши компании увеличивают масштабы производства. Соответственно, снижаются издержки, они дают заказы компаниям, которые находятся в России, они набираются опыта работы на западных рынках, они, в конце концов, проникают в эти региональные объединения, потому что, купив завод в какой–нибудь стране ЕЭС, не надо уже думать о тех ограничениях, которые есть, если бы торговали непосредственно с Российского завода. В последние 2–3 года усилился процесс получения некоторых новых технологий. Еще один очень важный фактор, на который мало кто обращает внимание, но я хотел бы указать: мы говорили об укреплении рубля. А вы представляете, если эти 200 миллиардов долларов не вывезли компании, а потратили бы в России? Это был бы дополнительный инфляционный фактор, дополнительное укрепление рубля, которое не приносит пользы экономике.

А.Л. – Китай тоже активно строил экспортную модель, создавал производственные промышленные мощности под товары для экспортных поставок. На следующем этапе он перешел к экспорту капитала, и вдруг спохватился, возникли большие проблемы: социальное расслоение, региональное расслоение. Восточные приморские провинции во главе с Шанхаем живут хорошо, а на западе и севере страны картина совершенно иная. Поэтому на последнем съезде, в октябре прошлого года, Китай поставил задачу максимально развивать внутренний спрос, внутреннее потребление. А у нас как обстоят дела?

Б.Х. – Что касается нас, то, конечно, инвестиции не так сильно влияли бы на инвестиционные процессы. Что такое инвестиции? Это же платежи предприятиям машиностроения, строительным предприятиям, это зарплата. То есть, это все равно увеличение общих доходов в стране. Каким–то образом это повлияло бы на денежные показатели и способствовало увеличению инфляции, потому что, когда говорят, что если есть инвестиции, инфляции не будет, то это не так. Она, может быть, будет меньше, чем она непосредственно шла бы на потребление. Это – во–первых. Что отрицательно? Конечно, эти инвестиции, по некоторым оценкам, до 15–17% от инвестиций в основной капитал, могли бы быть вложены в страну, увеличилась бы занятость. Два года назад проводились опросы среди россиян Фондом общественного мнения, и большинство высказалось против экспансии, потому что она сокращает потенциально рабочие места и тоже уводит инвестиции. Но все страны идут по этому пути, и, по–настоящему, здесь есть еще одна причина: компания не может быть сейчас глобальной, не имея филиалов, не имея предприятий в других странах, не работая на глобальных рынках. Поэтому многие наши компании как раз хотят стать глобальными, и в их планах – именно приобретение зарубежных активов (я читал, например, стратегию Газпрома, Лукойла). Недавно и Сбербанк объявил о том, что к 2014 году он хотел бы до 20% своих доходов получать от банковских учреждений, расположенных вне пределов России. Так что, все–таки, это мировая тенденция, и задача состоит в том, чтобы как–то регулировать или как–то направить эту экспансию, чтобы она в большей степени отвечала национальным интересам России. Кстати, в предвыборной речи (на Красноярском экономическом форуме, в феврале 2008г.) теперь уже избранного президента Медведева было заявлено им, что государство будет оказывать поддержку в экспансии Российского бизнеса более целенаправленно, и может быть создано специальное агентство, которое существует во многих странах, осуществляющее поддержку инвестиций в страну и поддержку экспорта и инвестиций, которые уходят вне пределов страны.

А.Л. – Речь идет об экспортном страховом агентстве?

Б.Х. – Давно пора.

А.Л. – Вы занимались проблемой российских внешних активов. Этой теме, насколько я знаю, была посвящена ваша докторская диссертация. Тогда, пожалуйста, несколько слов о наших активах за границей. Вы упомянули заявление главы Сбербанка о развитии сети этого банка за рубежом. А как вообще в банковской сфере за рубежом мы закрепились, и закрепились ли мы? Бросили ли туда какие–то абордажные крючья? Внешторгбанк имеет филиальную сеть в других странах, во многом благодаря приобретению активов зарубежных банков, которыми владел еще Советский Союз и за этими активами стоял Внешторгбанк СССР. Сегодня у ВТБ есть определенная филиальная сеть, но в развитом западном обществе – незначительная. У остальных наших кредитных учреждений есть, насколько я знаю, европейские точки, но большого влияния на бизнес они не оказывают.

Б.Х. – Вопрос, конечно, требует анализа. В ряде стран СНГ наши банки закрепились, но если бы мы вступили в ВТО, то правилами ВТО снимаются многие ограничения на приобретения ряда банков. Ресурсы, как я сказал, есть не только у государства, но и у корпоративных структур. В принципе, возможно было не создание заново банков, а приобретение.

А.Л. – Коль вы говорите, что венчает эту систему мирового финансового устройства финансовый истеблишмент, то где же тогда закрепляться, как не в нем, в этой финансовой прослойке? Что–то не видно, что мы добиваемся здесь каких–то позиций.

Б.Х. – Я, во всяком случае, об этом не слышал. Знаю, что Китай в последнее время активизировал себя, с ним ведутся переговоры крупнейшими банками о каких–то малых долях участия, но, все же, ведутся. У нас пока таких разговоров не ведется.

А.Л. – Вы должны иметь в виду, что, конечно, вся капитализация Российской банковской системы уступает какому–нибудь банку из первой мировой десятки. Одним из ключевых моментов на переговорах о вступлении в ВТО был, как раз, момент о недопущении "дочек" иностранных банков в Россию, т.е., были ограничения по участию в капитале Российских банков тоже в связи с опасением, что наши банки потеряют значительную часть рынков в связи с таким массовым приходом.

Б.Х. – Поэтому, конечно, здесь на ведущие роли мы не выйдем в ближайшее время, но, тем не менее, и ВТБ, и Сбербанк, и некоторые другие банки к этому стремятся. Но, безусловно, в ближайшее время мы не предпримем это в больших масштабах.

А.Л. – И, все же, о наших активах за рубежом. У вас целая монография была этому посвящена – "Внешние долговые активы России". Как управлять внешними долговыми активами России: недвижимостью, средствами наших должников? Что вы скажете по этому поводу?

Б.Х. – Да, у меня вышло несколько работ по поводу задолженности зарубежных стран перед Россией. Но сейчас во многом этот вопрос снят, поскольку мы урегулировали долги с большинством стран, причем, в последнее время, в 2000–е годы изменилась наша стратегия, мы, практически, списали все эти долги. В лучшем случае, мы получали какую–то компенсацию за них. Например, Алжир, когда мы списали ему долг, обязался покупать на сумму списанных долгов нашу военную технику. С Ирака, например, мы списали более 10 миллиардов долларов. Мы, как члены "Большой восьмерки" пошли на списание большой суммы и не получили никакую компенсацию, хотя первоначально настаивали на том, что хотя бы вернулись наши компании к разработке тех месторождений, которые они вели еще при режиме Саддама. Если сейчас формально подходить к статистике, осталось еще около 70 миллиардов долларов, но там еще учитывается долг на 1 января 2007 года. Там долги еще Ирака, Афганистана, Ливии, которые мы тоже уже списали, там задолженность Кубы (около 20 миллиардов долларов), но она нам предъявляет претензии на 25 миллиардов. Это связано с тем, по мнению кубинцев, что мы быстро ушли из Кубы, тем самым прервали работу многих предприятий и строек. Это, кстати, имело место, одна из атомных станций была фактически достроена, там было оборудования более чем на 2 миллиарда долларов, а теперь, в условиях тропического климата, ее, практически, надо сносить. В рамках нашей помощи, по нашим обязательствам в рамках "Восьмерки", мы списали африканским странам фактически всю задолженность. Можно сказать, что реально у нас денежных активов, практически, нет. Когда речь шла о списании, это были долги, которые нам остались от Советского Союза: это долги политического характера, долги на покупку вооружений, которые международное сообщество, и, в частности, Парижский клуб, не считают задолженностью. Что касается недвижимости, то были решения, принятые в 1992–1994 годах, когда Россия подписала со всеми странами, образовавшимися на территории СНГ, кроме Прибалтики, соглашения о так называемом "нулевом варианте", согласно которому они отдавали весь внешний долг (ту часть, которая приходилась на них, потому что первоначально, в 1991 году, были разделены и долг, и активы). Но вместе с этим долгом, в качестве компенсации, была и зарубежная собственность, и задолженность иностранных государств. Со всеми странами эти соглашения вступили в силу, кроме Грузии и Украины. С Грузией потом, в 2001 году, это соглашение тоже вступило в силу после одобрения Парламента, а с Украиной, хотя это соглашение и подписано, Верховная Рада не одобрила его. На этом основаны сейчас претензии Украины по поводу зарубежной собственности: она считает, что Россия должна передать ей часть зарубежной собственности, которая приходилась на нее, несмотря на то, что мы, практически, выплатили всю внешнюю задолженность (на Украину приходилось 16%, если на всю Россию – 61%). Оценки этой зарубежной собственности очень разные, от балансовой стоимости в несколько миллиардов до рыночной стоимости в 400 миллиардов долларов.

А.Л. – Вернемся в нашу страну. Какова ваша общая оценка финансово–экономического положения в стране сейчас? Что делать с инфляцией и ростом цен, как с ними справляться.

Б.Х. – Есть мнение, что у нас инфляция носит, все–таки, не монитарный характер, т.е., это не только за счет того, что мы стали печатать деньги в связи с большим притоком валюты. Прежде всего, конечно, у нас отсутствует настоящая рыночная конкуренция между производителями и, если обеспечить такую конкуренцию, практика других стран показывает, что это ведет к снижению инфляции, но на показатель инфляции все большее влияние начинает оказывать глобализация. Еще 7–8 лет назад в Китае была дефляция, а в прошлом году – инфляция 7–8%. Рост цен на продовольствие затронул все рынки. На Западе – на 1–2% увеличились показатели инфляции, ослаб доллар, выросло потребление нефти, подскочили цены на нефть и на топливо. Все эти процессы тоже оказывают влияние на инфляцию. Здесь, конечно, должна быть программа, какой–то многосторонний комплексный подход к решению этой проблемы.