Земля-кормилица: заботы русского поля

А.Л. – Те из вас, дорогие радиослушатели, кто регулярно следит за нашими передачами, помнят, вероятно, что мы постоянно возвращаемся в них к теме природных богатств нашей страны. Недавно мы беседовали о воде, прошлая передача была посвящена проблемам русского леса. А сегодня, как своеобразное логическое продолжение, мы хотим повести речь о самой земле нашей, о почвах России. Без почвенного покрова невозможна растительная жизнь, почва участвует во всех природных процессах, она – наша кормилица, друг крестьянину и соработник ему. В каком состоянии наши почвы – эти данные нам Богом богатства? Что нужно, чтобы они не оскудели? Дмитрий Сергеевич вы заведуете отделом в агроэкономическом институте имени В.В. Докучаева. Дмитрий Сергеевич, в почвенном институте вы работаете давно. В том институте, который носит имя В.В. Докучаева. И, надо полагать, институт продолжает традицию этого выдающегося русского ученого. Хочу начать нашу беседу с разговора об этом замечательном человеке и большом ученом.

Д.Б. – Василий Васильевич Докучаев родился в 1846 году. Когда он поступил в Санкт–Петербургский университет и начал учиться, один из известных профессоров, его учителей сказал ему: "А чем вы будете заниматься?" Василий Васильевич говорит: "Да я, в общем–то, пока и не знаю – чем". "А где вы родились?" "В Смоленской губернии, в деревне Милюково". "А там речка есть?" "Есть, Кача. И что?" "А вот вы походите по этой речке и посмотрите, что там интересного можем вам попасться". И вот Василий Васильевич, будучи студентом третьего курса, пройдя по этой речке, обнаружил, что природа этого края очень интересна. Более того, среди вскрывшихся на берегах геологических основ, он увидел много таких вещей, которые не описаны в литературе. А он уже литературу знал. И когда он принес свой отчет своему руководителю в Санкт–петербургский университет, то тот прямо ему сказал: "Ну что ж, вот вы и выбрали свою стезю. Ваша стезя – это природа". Тогда еще не было слова "почвоведение", оно появилось со слов Докучаева. И Василий Васильевич становится сначала приват–доцентом, потом профессором по кафедре минералогии и почв. В центральных районах России, в Воронежской области происходили засухи. 1892 год – жесточайшая засуха, голод и так далее. И Докучаеву было поручено вольным экономическим обществом с поддержкой Министерства имуществ, финансовой поддержкой, организовать экспедицию в центрально–черноземные области Воронежской губернии. И Василий Васильевич, привлекая различных специалистов, провел эту экспедицию с 1892 года до 1896 года, они установили причины этой засухи и нашли меры борьбы с нею. И когда мы сегодня приезжаем в каменную степь, то видим мощные лесные полосы, великолепные пространства культурной пашни, где получаем действительно хороший урожай. Это не просто так. Он сумел облагородить весь ландшафт этой территории, создавая даже определенные запасы влаги с помощью прудов, используя рельеф, который давал овраги и т. д. Таким образом, мы сегодня имеем вот этот оазис, который до сих пор, мягко говоря, не превзойден нигде. Это как эталон, к которому надо стремиться.

А.Л. – Вспоминается имя человека, который в советский период, в начальный российский, отдавал много сил и самоотверженно защищал наши природные богатства, который писал книгу "Докучаевские бастионы", рассказывая о том, что от разрушительного зноя и суховеев этого наступления степи Василий Васильевич Докучаев строил защитные сберегающие лесополосы, охраняя почвы и закладывая наше нынешнее благосостояние. Фатей Яковлевич Шапунов был самоотверженный деятель, как бы сегодня сказали – эколог.

Замечательный русский ученый и мыслитель Фатей Яковлевич Шапунов называл лесозащитные полосы, охраняющие каменную степь от засухи и суховеев, докучаевскими бастионами. Он видел в них образцовый пример заботы о русской ниве, противопоставляя это бережное отношение к земле губительному расточительству угодий на Волге, где в результате создания огромных водохранилищ потери плодородных земель составили по его данным 3,5 миллиона гектаров.

Д.Б. – Вот эта экспедиция и создание по сути дела оазиса каменной степи позволили Василию Васильевичу Докучаеву показать, что борьба с засухой – вполне реальная вещь и можно предотвратить продовольственные кризисы, которые тогда существовали из–за этой засухи. Но когда Докучаев стал изучать черноземы Воронежской области, классические черноземы, в Париже состоялась всемирная выставка, и Василий Васильевич вырезал из черноземов Воронежской области кубометр чернозема. И этот монолит, куб чернозема, был доставлен на выставку. Самое интересное, что он произвел фурор, потому что в Европе таких почв нет. Мы можем что–то подобное встретить в Северной Америке, а в Европе этого нет. И когда его увидели, то удивились, что Россия обладает такими природными богатствами. Возможности русского человека достаточно высоки и их надо ценить и уважать. Но в нашем Центральном музее почвоведения в Санкт–Петербурге, в почвенном институте имени В.В. Докучаева, был воссоздан эталон, может быть, немножко в современной манере, не совсем по–докучаевски, а восьмигранником, который позволяет судить о том, что это за почвы и какие они имеют параметры. Смысл чернозема, его суть в том, что он, как Докучаев назвал его, царь–почва. Дело в том, что все свойства чернозема в естественной степи сбалансированы. И поэтому, когда человек приходит и вскрывает эту степь, начинает ее пахать и так далее, он, в общем–то, ухудшает свойства чернозема, а он является эталоном почв на земле, потому что лучшей почвы вы не найдете. Таким образом, получается, что Докучаев, пройдя всю эту науку, помимо этого получил задание от вольного экономического общества еще и оценить эти почвы, сопоставить их и сказать, какие почвы хуже, какие лучше. Была выбрана территория Нижегородской губернии, где Докучаев организовал новую экспедицию по оценке почв. Экспедиция, казалось бы, не была научно–теоретической, а чисто практической, но когда он стал изучать свойства этих черноземов, а там в губернии тоже есть черноземы, то он пришел к выводу, что как раз эти свойства и особенности территории создают новую науку о почвах – почвоведение. И мы, почвоведы, специалисты, считаем, что Докучаев как раз и является основоположником этой науки.

А.Л. – Таким образом, мы можем с полным основанием утверждать, что почвоведение – это русский приоритет, это наша национальная наука.

Д.Б. – Более того, скажу, что Запад, Америка взяли нашу идеологию, стали ее использовать и до сих пор придерживаются определенной степени этой теологии. Хотя у них уже, может быть, появились свои интересы, квалификационные и т.д. Докучаева они знают, как своего классика. Вы понимаете, это наше, чисто российское производство, как теперь говорят. Европа тоже придерживается докучаевских позиций. В связи с развитием антропогенных воздействий на почву очень много изменилось, потому что в Европе почти не осталось естественных почв. А в России–то они есть. Они есть в заповедниках, в заказниках, и мы гордиться этим должны. У нас есть эталоны, сохраненные с этих почв. Хотя, конечно же, надо сказать, что не все так гладко, многое распахано и, может быть, не всегда нужно было так распахивать, особенно в черноземной зоне. Был момент, когда мы осваивали целинные земли. Был явный перебор, когда распахивали черноземные зоны до бровки оврагов – это совершенно не нужно было, потому что это потом вызвало процесс водной эрозии, деградацию почвы. Но была задача – как можно больше продукции. Дело в том, что сегодня, даже производя на 78 миллионах гектаров пахотных угодий, мы получаем около 800 миллионов тонн зерна. Хорошо это или плохо? Хватает этого или не хватает? Я считаю, что на сегодняшний момент мы не испытываем зернового голода. Но, в то же время, когда у нас выведено из оборота, заброшено порядка 30–40 миллионов гектаров пашни, это хорошо или плохо? Это зависит от того, какая пашня выведена из строя. В основном, были выведены из строя худшие почвы – эродированные, деградированные, легкие почвы, песчаные, субпесчаные – почвы, которые нельзя было использовать под зерновые культуры. Но была загублена и часть хороших почв, просто не используемых в силу проходящих тогда экономических и социально–позиционных процессов. Поэтому сейчас правильным было бы провести инвентаризацию всех наших реальных пахотных почв и сказать, что на сегодняшний день мы имеем. Например, 100 миллионов гектаров пашни, что практически обеспечивает тонну–человека на гектар. Сейчас, насколько мне известно, в Министерстве сельского хозяйства создан департамент, который будет заниматься земельными ресурсами, связанными с сельскохозяйственным производством. Задача его в первую очередь – провести учет всех земель и почв. Если мы сумеем это сделать, то у нас появится возможность более стабильно организовывать аграрное направление хозяйства и осуществлять продовольственную безопасность населения страны.

А.Л.. – Если говорить в общих чертах, что представляют собой наши почвы?

Д.Б. – Если говорить в общем виде, то почвы у нас разделены по определенным природным зонам. Мы различаем несколько зон. Зона южно–таежная, где преобладают дерново–подзолистые почвы, находится в Москве и севернее Москвы и в Сибири. Лесостепная зона содержит серые лесные почвы, которые имеют некоторые градации в сторону дерново–подзолистых и в сторону черноземов и благоприятны для возделывания в сельскохозяйственном производстве. Черноземно–степные почвы являются житницей нашего государства с точки зрения зерновых культур. Кроме зерновых, здесь производится немало сахарной свеклы, в Краснодарском крае – подсолнечника и других культур, даже сои. Соя возделывается и на дальнем востоке, на черноземных почвах–прериях. Таким образом, мы получаем спектр территорий, где формируется наше основное сельскохозяйственное направление и производство продукции, зерновой и не только. И, наконец, наши южные, аридные территории так называемого нестабильного земледелия. Это каштановые и полупустынные почвы, которые тоже интересны. Почему? А где нам с Вами выращивать хлопок? Средней Азии – сероземов, где выращивали хлопок – у нас сегодня нет. А в зоне полупустынных и каштановых почв уже есть опыт выращивания хоть и не очень хорошего, но хлопка. Все бахчевые культуры также находятся в этой зоне. Это Волгоградская часть, Астраханская область, Саратовская часть и т.д. Короче говоря, мы имеем спектр основной территории, которая связана с земледелием и сельским хозяйством. Я не говорю о предгорьях Кавказа, потому что там своя специфика, свои почвы и производство продукции, которая характерна только для этой территории. Далее поговорим о плодородии почв. Я не зря назвал чернозем словами Докучаева, "царем почв". Эти почвы обладают естественным наивысшим плодородием. Краснодарский край в средней зоне течения реки Кубань – Денской район, Кореновский район, правая сторона Кубани – обладают наилучшими на сегодняшний день почвами в России. Это выщелоченные черноземы, имеющие мощность более метра, с параметрами: гумуса – около 4%, с хорошим содержанием фосфора и калия. Эти почвы по нашим меркам принимаются за 100 баллов. Соответственно, все остальные почвы, которые мы изучаем, сопоставляются по своим свойствам и характеристикам именно с этими почвами.

А.Л. – А как же прославленные эталонные Воронежские черноземы? Почему они уступили первенство Краснодарским?

Д.Б. – Они чуть хуже. Уступают Краснодару, но не по свойствам почв, а по климату. Климатические условия Краснодарского края оказались гораздо более благоприятными с точки зрения возделывания сельскохозяйственных культур. Там можно возделывать практически все, что угодно: подсолнечник, кукурузу, зерновые, сахарную свеклу. Другой вопрос в целесообразности. Что выгодно, что целесообразно? В этом отношении, конечно, зерновые предпочтительнее. Вы можете спросить: "Разве в Краснодаре не производят вино?". Производят. Виноградники там даже на равнинных территориях, не в предгорьях, Курганский район, например. Было время, когда их уничтожали, но сегодня известная краснодарская фирма "Фанагория" начинает разворачивать поставку этого вина в противовес аргентинским, испанским и французским винам. То есть, В России, в принципе, все это воспроизводимо. Мы можем жить только за счет своих природных ресурсов.

А.Л. – Черноземы Краснодарского края так же защищены от суховеев и пыльных бурь, как и поля каменной степи?

Д.Б. – Краснодарский край. 1960–1969 годы. Мощные пыльные бури, мелкозем почв переносится в лесные полосы, и они зарастают мелкоземом. В это время я как раз там работал, и именно по этим проблемам. Почему так произошло? К сожалению, произошло это потому, что не очень разумно начали распахивать целинные территории, там ведь тоже была целина, нераспаханные территории. Это были пастбища, которые себя вполне оправдывали. Но нужно было срочно организовать большой объем производства зерна, и пастбища начали распахивать. Считалось, что черноземы, если их распахивать, не будут подвергаться ветровой эрозии. Но практически, когда начались эта пыльные бури, в 1960 году – первая, в 1969 году – исключительно сильная, то задумались, в чем же дело. Выяснилось, что лесные полосы, которые были созданы по сталинскому Плану преобразования природы, были нужны, но создавались для борьбы с засухой. Тогда не было задачи бороться с пыльными бурями, потому что никто не вспахивал лишние территории. Они находились в замкнутом пространстве и ничего не выдувалось. А когда подняли целину, начались процессы ветровой эрозии. Стали искать способы борьбы. Какие способы можно было найти? Агротехнические. Помогал Казахстанский институт, где директором был академик Васхнил Бараев, который в свое время был специально направлен со своими сотрудниками в степные территории Канады и Америки, чтобы выяснить, как там сумели найти способы борьбы с ветровой эрозией. В 30–х годах там была сумасшедшая эрозия, но они нашли способы борьбы с ней. Наши ученые привезли оттуда определенную идеологию и даже машины и оборудование, которые помогли найти способы борьбы с ветровой эрозией уже на целине в 50–х годах, когда ее подняли. Смысл был в том, что не нужно было оборачивать пласт, как это делали в наших зонах – в южно–таежной зоне, в дерново–подзолистой зоне, в северной лесостепи. Нужно было не оборачивать пласт, а делать так называемую стерневую обработку. Из Канады и Америки привезли орудия, которые не взрывали этот пласт, просто его рыхлили, оставляя на поверхности стерню на высоте, примерно, 20 см. И когда весной ветровые потоки действовали на эту поверхность, они ее не переносили. И, соответственно, были разработаны специальные так называемые стерневые сеялки и так далее, где производство зерна стало беспроблемным, без ветровой эрозии, его проводили на нашей территории и, в общем–то, производство охватило всю территорию Советского Союза. Когда мы с этим столкнулись на Северном Кавказе, то тоже пришли к пониманию, что стерневую обработку вести нужно. И, действительно, мы разработали почвозащитную систему, которая позволила на протяжении уже тридцати лет защищать почвы от ветровой эрозии. Она действует на сегодняшний момент, и до сих пор мы пыльных бурь на Северном Кавказе не имеем.

А.Л. – Дмитрий Сергеевич, этот факт – результат работы вашего института?

Д.Б. – Да, в связи с этим я лауреат премии. Таким образом, мы сумели, разработав эту систему и внедрив ее, сохранить территории и защитить их от пыльных бурь. Мы с этим вопросом уже и не сталкиваемся. Но это не значит, конечно, что все гладко. Конечно же, сейчас, в момент перестройки, которая происходит в этой зоне, смена приоритетов производства сельскохозяйственных культур, изменение севооборотов, конечно, не самым лучшим образом может сыграть роль в почвозащитной системе и технологии. Но пока что эта система работает, будет работать и дальше. Сейчас, когда там формируются крупные аграрно–промышленные холдинги, они, конечно, заинтересованы в стабильности производства, начинают задумываться о том, как защитить почвы, как улучшить их плодородие. В принципе, плодородие почв, если говорить о краснодарских черноземах, особо–то и улучшать не надо. А поддерживать нужно обязательно. Потому что если человек начинает антропогенную или, как мы говорим, пахотную деятельность, то он, конечно, извлекает из почвы питательные элементы вместе с урожаем. А что дает почве? Значит, ему нужно внести в нее необходимое количество элементов – азота, фосфора, калия, органики – для того, чтобы поддерживать тот уровень плодородия, который сформировался в естественных условиях. И в этом отношении современные организации, которые там формируются, это понимают и начинают вести сбалансированное хозяйство по приходу и уходу питательных элементов. Все для того, чтобы почва не теряла свое плодородие.

А.Л. – Баланс, как я понимаю, достигается с помощью внесения минеральных удобрений? Но ведь с подкормкой наших полей сейчас дела обстоят неважно. Каким же образом может быть достигнуто равновесие?

Д.Б. – Я же ведь не зря сказал о холдинге. Это не везде. Это отдельные крупные хозяйства, которые выжили в этой перестройке и которые получили и имеют хороший финансовый задел. Они привлекают необходимые минеральные удобрения за счет того, что оплачивают это.

А.Л. – Как ведет себя в этом отношении государство?

Д.Б. – К сожалению, государство сейчас не очень может влиять на эти процессы, потому что все, что связано с производством минеральных удобрений, является частным производством. Это уже крупные компании, которые по более низкой цене продают в Европу наши минеральные удобрения, а нашим полям достается, к сожалению, очень мало. Сейчас это в России, в среднем, 10–11 килограммов действующего вещества на гектар. Хотя мы в 70–80–х годах вносили до ста килограммов действующего вещества на гектар. Это совершенно другой порядок цифр. Почему я называю Краснодар и почему я называю подсолнечник? Когда настал период резких реформаций, эти хозяйства, мягко говоря, потеряли поддержку государства, им надо было выживать. Что они сделали? Они всю продукцию, которую произвели, от подсолнечника и так далее, продали на Запад. И эта возможность обернуться за счет своей продукции через Запад позволила сегодня выжить этим хозяйствам, организоваться. Более того, они сейчас уже не просто наши хозяйства, они совместные хозяйства с Западом. Потому что привлекли западные технологии переработки. И сегодня у нас есть крупные холдинги, которые обеспечивают нас нашей продукцией. Хотя она совместного производства. Это говорит о том, что, в принципе, аграрный комплекс медленно, но потихоньку начинает выживать в той системе, которая неожиданно на него свалилась, потому что была неорганизованной. Вот сейчас эта организация начинается. Не зря министр сельского хозяйства Алексей Васильевич Гордеев сейчас, в середине июля, проводит крупное совещание по вопросам использования территорий, борьбы с деградацией почв, повышения продуктивности гектара, плодородия почв и т.д. Потому что нам необходимо не только иметь отдельные эталоны правильного сельскохозяйственного производства, они пока что отдельные, а желательно иметь такие хозяйства по всей территории. Сегодня к этим проблемам уже проявляется, я бы сказал, государственный интерес. Это очень важно.

А.Л. – Дмитрий Сергеевич, у нас немало площадей, занятых малоплодородными землями. Имеются в виду солончаки, засоленные почвы. Давайте обсудим засушливые регионы, перейдем к ним.

Д.Б. – Это юг Саратовской области, юг Волгоградской области, Астраханская область, Сибирь, юг Омской области, юг Новосибирской области. У нас в почвенном институте проведены исследования, разработаны карты, у нас есть почвенные карты, связанные с засолением и солонцеватостью, но была бы у нас возможность, мы бы их не разрабатывали. Пусть это будут пастбища, но люди там живут, на южной территории Волгограда, в Октябрьском районе. Казалось бы, там жить не надо, а люди живут. Бывшие кочевые племена занимаются скотоводством, овцеводством. Почва там, безусловно, светло–каштановая, солонцеватая, засоленная, воды нет, но они привыкли там жить, это этнос. А если вы будете его оттуда выселять, он все равно вернется. Возьмите контрастный пример Белоруссии, Чернобыльской зоны. Всех же насильно выселяли, а люди через какое–то время вернулись. Почему? Выселяли–то к нам, в Россию. Они не прижились, вернулись обратно, потому что, как сказал известный этнолог, историк, гуманитарий Гумилев, природа формирует этнос. И нельзя это игнорировать. То есть, если мы хотим опять заниматься переселенчеством, то в этом резона нет, потому что люди живут там, где приспособились к определенным условиям жизни, не могут жить иначе, потому что природа и этнос формируются взаимосвязано. Не надо ломать эту систему. Живут люди – ради бога, значит, надо им помогать выживать в этих условиях. Нужно помогать им с орошением. Кстати, так и делалось. Я в апреле проехал Астраханскую область с юга на север. И что я видел? Светло–каштановые и, по нашим меркам, малоплодородные почвы, кругом бахча. Это будут наши арбузы, лук, огурцы, помидоры. Что нужно было? Чуть–чуть воды. И там, как ни странно, действуют эти системы орошения, а, казалось, все забросили. Другой вопрос: это уже не государственное учреждение, очень много частного предпринимательства. Районные власти идут навстречу в этом вопросе, потому что иначе территория будет пустовать и гибнуть. Вот весь сельскохозяйственный спектр от севера до юга. Другое дело, что наша южно–таежная зона перебросится на север, ее слишком активно возделывали под зерно. Не резон, потому что очень много нужно было делать вложений, органических, минеральных удобрений и т.д. Возьмем животноводство, ведь там же всегда оно было. Вспомните, была такая порода – знаменитая ярославская овца, ее сейчас нет, извели. А почему? Лен, который дает замену хлопку, которого у нас сегодня пока что нет. Его пока не воспроизводят, потому что пока не выгодно, технологии не те. Западные технологии хорошие, но они дорогие. Да, в южно–таежной зоне масса возможностей создать продовольственную безопасность. И не только продовольственную. Если иметь в виду лен, то это наша одежда, кстати, экологически чистая. Возможности у нас, нашей природы и в европейской территории, и в западной и восточной Сибири, дальневосточная природа, где я был в прошлом году, дают возможность безбедного существования народа. Другое дело, что всегда нужно, чтобы народ распоряжался этим рационально, с пользой для себя и государства.

А.Л. – Кстати, раньше наше государство активно занималось проблемой почв, состоянием полей, созданием максимальных условий для ведения сельского хозяйства. Милостей от природы по известному лозунгу не ждали, ставили задачу взять их у нее.

Д.Б. – В 1948 году был план преобразования природы, его иногда называют сталинским преобразованием, хотя его разрабатывали ученые самого различного плана, лесоводы, ботаники, почвоведы, гидрологи, геологи – был задействован весь комплекс природных специальностей. Задача плана была в следующем: создать мощные лесные кордоны. Они были созданы для того, чтобы, с одной стороны, предотвратить суховейные явления, идущие с пустыни Средней Азии (они и сейчас идут, но мы уже их не чувствуем, потому что эти полосы сработали) и, с другой стороны, создать возможности внутренней защиты от ветровой эрозии, может быть, водной эрозии, излишней деминерализации почвы и т.д. Все–таки лесная обстановка создает определенный микроклимат, который позволяет удерживать поверхность в этом балансе. И, как ни странно, эти полосы до сих пор работают. Другое дело, что, когда их закладывали, планировался обязательный уход за ними, санитарные руки, прочистки и так далее. Но, к сожалению, последние годы нарушилась система лесного хозяйства, система гослесхозов и, конечно же, эти полосы, эти мощные массивы испытывают элемент деградации с точки зрения одичания. Если вы ухаживаете за всем этим, вы получаете древесину, там у вас есть охотничье хозяйство, там вы получаете сенокосы и пастбища. То есть, ведете культурный сельскохозяйственный оборот. К сожалению, сегодня он нарушен. Но эти полосы до сих пор играют свою положительную роль с точки зрения балансов европейской территории страны. Нельзя это отвергать. То есть, как бы там ни назывались сталинские планы, важно, что это была правильная идея: защитить наши земли от суховеев и всяких неблагоприятных климатических условий.

А.Л. – Дмитрий Сергеевич, мы можем сказать, что этот план был составлен с учетом научных достижений почвоведения? Что он был сделан по–докучаевски?

Д.Б. – Безусловно, это было сделано в идеологии Докучаева. Я не зря с самого начала сказал о каменной степи. Именно в каменной степи Докучаев и заложил необходимое сочетание широких лесных полос с гидрологическими моментами, с правильной обработкой почв. То есть, это комплекс культурного земледелия. И вот здесь, когда разрабатывался План преобразования природы в 1948 году, он, безусловно, исходил из идеи Докучаева. Другое дело, что он был по масштабам совершенно иной. У Докучаева каменная степь, но это сотни гектаров земель. А здесь – миллионы гектаров. То есть, совершенно другой подход. Были ли здесь ошибки? Наверное, были. Это всегда неизбежно. Практика всегда корректирует теоретические моменты, но, в целом, я считаю, защитные леса, хотя даже их сейчас нельзя назвать защитными, действуют благоприятно на всю нашу территорию.

А.Л. – Сегодня наше государство занимается почвами, повышением их плодородия? Эти проблемы в центре внимания правительства?

Д.Б. – На сегодняшний момент Программа повышения плодородия почв до 2010 года, которую мы разрабатываем, идет в двух направлениях. Первое: это научное обоснование. Наш институт совместно с министерством сельского хозяйства, главным вычислительным центром министерства сельского хозяйства как раз участвует в разработке параметров плодородия этой программы. Мы уже проработали целый ряд моментов, которые позволяют нам организовывать мониторинг плодородия почв на нашей территории. С точки зрения практики производства это гораздо сложнее. К сожалению, не во всех регионах удается осуществить воспроизводство этих параметров для того, чтоб повысить плодородие почв. Деньги, которые выделялись и выделяются для производства, недостаточно велики. Но у нас есть частные компании. Они, конечно же, работают на сегодняшний момент достаточно эффективно. Но у нас масса других территорий и хозяйств, которые еще не владеют этими способами, не развиты еще и в финансовом, и в других отношениях. Но им надо помочь. Мы должны, как ученые, помочь им определиться: какие параметры нужно достичь для того, чтобы было стабильное и устойчивое плодородие почв. Мы это разработали. Но вопросы внедрения и использования практики – это уже не совсем научная стезя, это деятельность самого министерства. Да, министерство сейчас к этому стремится. Не все получается, но в определенной степени, в определенных регионах эти хозяйства, которые они поддерживают, достигли нужных результатов. Процесс этот еще идущий, незавершенный. Когда он будет завершен, будем надеяться, что к 2010 году, хотя это еще не факт, потому что для сельскохозяйственных программ 5 и даже 10 лет – это очень небольшой срок. Если взять опыт Запада, Европы, я уж не говорю об Америке, там это складывалось столетиями, десятилетиями. Стабилизировались эти условия. И сейчас у нас дотация на гектар не превосходит 30 долларов, условно говоря. А в Европе, Германии, например? В Германии это 900 евро. А в Америке и Канаде это десяток с лишним долларов. Это государство помогает фермеру возделывать эти территории. Почему? Фермер производит очень большой объем продукции. Вы знаете, у них перепроизводство не разрешается. Нам с вами не хватает молока. Нам не хватает, а у них ограничивают. Потому что государство поддерживает этот сектор, потому что существует европейский сельскохозяйственный рынок, и каждое государство на этом рынке занимает свою нишу. Мы пока там активно не участвуем. Поставляем водку, кефир, у них нет такого кефира, как у нас, ну и по мелочи, это несерьезно. А у них рынок стабильный. Как я понимаю, все эти совещания, которые будет проводить Зубков и так далее, направлены, главным образом, на то, чтобы определить, сколько надо государству потратить денег на то, чтобы поддержать нашего сельхозпроизводителя таким образом, чтобы он мог выйти на европейский рынок и обеспечить наше государство продовольственными товарами.