О чем волнуется желтеющая нива?

А.Л. – Сегодня мы поведем речь о хлебе. Всем понятно – это важнейший продукт. Он входит в рацион каждой российской семьи. Как говорят в народе, "без хлеба и медом сыт не будешь". Но вот в последнее время цены на хлеб стали быстро расти. Причем в разных районах страны по–разному. Однако общее направление к повышению вполне определенное. На Сахалине, например, еще в апреле цена за буханку хлеба перевалила за тридцать рублей. Что же произошло? Нам объясняют, растут мировые цены на зерно, потому и у нас дорожает хлеб. Это объяснение можно было бы принять, если бы мы свой хлеб выпекали из привозного зерна. Однако этого нет. Россия сама уже несколько лет является эспортером хлеба. Земли у нас меньше не стало, в том числе черноземной, самой плодородной земли в мире. Кстати, зерна в прошлом году мы собрали на тридцать тысяч центнеров больше, чем в году предыдущем, в 2006–м. Так почему же такой, скажем, общественно значимый продукт как хлеб, стал бить по карману, и, прежде всего, понятно, по карману малоимущих, пенсионеров? А зерно – это не только хлеб. Кормовое зерно необходимо и животноводству. Словом, проблема зерна важнейшая!

Анатолий Михайлович, сначала о возможностях нашего зернового хозяйства? Каков его потенциал?

А.М. – По хлебу и просто говорить и сложно говорить. Потому что на первый взгляд возможностей у нас очень много. Есть большая плодородная земля, огромные массивы. Этой земли у нас в Российской Федерации сто двадцать миллионов гектаров. На зерновые всегда у нас приходилась половина, по меньшей мере половина. Было, что 60–65 процентов шло под зерновые культуры, то есть под хлебные растения. У нас есть земля, есть генофонд растений, который создавался в течение этого двадцатого века. Николай Иванович Вавилов принял великое участие в этом вопросе. Собрал мировой генофонд и в Америке, и в Европе, и в Азии, и так далее. И на этой основе стали получать очень хорошие сорта. Вот для примера две цифры. Восемнадцать центнеров с гектара мы получали стопудовые урожаи, пели песни и так далее. У нас сейчас потенциал наших сортов, по разным регионам он, конечно, разный, но взять на Кубани уже фиксированный урожай озимой пшеницы 120–125 центнеров с гектара. Не пудов, а центнеров с гектара. Если мы возьмем Поволжье, регион, который засушлив – Саратов и так далее, тоже старые наши сорта "Литешн 62", "Саратовская 29" и так далее, сейчас в Саратове можно получать четыре тонны с гектара. Вот тогда, когда влаги 380–400 мм. То есть в четыре раза меньше, чем в Америке на выгоре. Значит, есть растения, есть земля. Должны быть люди, и техника, которые обеспечивали бы вот это производство. Как у нас с техникой? Известно, это наша проблема. Если, я тоже цифры приведу, в прошлые годы, если взять лет пятнадцать–двадцать назад, у нас приходилось 140–150 гектаров на один комбайн, сейчас у нас 400–450. В три раза больше. То есть в три раза больше мы должны по времени убирать этот урожай, который мы получим. А каждый день, который мы затрачиваем на уборку – это огромные потери урожая. Конечно, у нас есть сдвиги. Я не хочу сказать, что у нас никаких изменений. Новая техника идет и из–за границы, которую покупают по "Рослизинг" и так далее. И наши заводы могли бы больше производить. Но хозяйства не могут такую дорогую технику, особенно иностранную, купить. Если раньше в год поставлялось 100–150 тысяч тракторов, сейчас идет 4–5 тысяч тракторов. И то это очень много считается. Вот, например, "Рослизинг" за прошлый год 1380 тракторов. Это очень малая цифра.

Могут ли отечественные предприятия быстро обновить парк своей техники? Если по данным, озвученным недавно в Государственной Думе, годовое производство тракторов сократилось у нас в десять раз, а комбайнов – в 66 раз? Средняя цена отечественных тракторов от двух с половиной до трех миллионов рублей. Примерно такую же цену нужно платить за "Беларусь". А американский "Джондир" стоит в два–три раза дороже. Цена российских комбайнов – три–четыре миллиона. Импортных не намного дешевле – это иностранные сельхозмашины российской сборки вроде комбайна финской фирмы "Сампо", основавшей свое дочернее предприятие в Ростове–на–Дону. Наш собеседник сообщил, что в настоящее время стоит вопрос о создании в России завода по выпуску австрийских комбайнов фирмы "Винтер Штайгер".

А.Л. – Владимир Владимирович Путин говорил о том, что 140 миллионов тонн зерна мы должны получать. Это вполне возможно. Получали уже 130 ранее. Этот урожай получали 130. 140 – это не очень далеко от этого, но это вполне возможно. Были бы люди, которые могли бы сидеть на сеялке, на тракторе, на комбайне. Были бы эти самые комбайны. А все остальное у нас есть. Есть и растения, есть сорта, прекрасные сорта, которые соперничают с иностранными сортами в полной мере, особенно по зерновым культурам. По хлебу, по зерну у нас положение такое, что заменить иностранными сортами это почти невозможно. Потому что у нас очень суровые погодные условия, особенно по зимам. У нас такие зимы, которые не выдерживают сорта озимой пшеницы и других культур. И засуха, и суховеи там и так далее. Поэтому наши растения, адаптированны они, и устойчивые, и к болезням, и к вредителям. Не так, как хотелось бы, конечно. Но уже движение очень большое вперед идет. Но вот заключая вот ответ на ваш вопрос, можно сказать, что без государственной поддержки, без начального решения вот этих вопросов серьезных, потому что заменить технику, обновить вот тот парк сельхозмашин, который задействован на зерне, обновить отношение, экономическое отношение. Я хочу назвать цифры. У нас выделяются на поддержку финансирования агропромышленного комплекса 0,9% от валового внутреннего продукта. Это очень малый объем ассигнований. Этого недостаточно для того, чтобы такое расширенное производство, расширенную помощь нашим крестьянам дать, чтобы они вот эти проблемы обновления техники смогли бы решить. Это самые насущные проблемы – обновление техники. Потому что на старой технике, когда мы убираем плохим комбайном, который течет и так далее, травмируем семена, хуже качество зерна. Эти вопросы нужно решать первоочередным образом.

А.Л. – Вы сказали, на поддержку агропромышленного комплекса у нас не выделяется даже и одного процента валового продукта. А как в других странах, Анатолий Михайлович?

А.М. – На Украине 10 процентов от валового внутреннего продукта поддержка государственная, в Белоруссии – 20 процентов. В Соединенных Штатах Америки, чтобы фермер себя лучше чувствовал в производстве, мог сбыть свою продукцию – полторы–две тысячи долларов на гектар – вот такая вот поддержка. И разовые такие вливания делают. Япония, например, тоже. Фермеры японские, которые занимаются рисом, все затраты на производство риса государство им компенсирует. Значит, реализуя зерно риса, японские крестьяне получают дополнительные средства, которые могут расширить производство, качество повысить и так далее, вот эти вопросы, которые решаются.

А.М. – У нас сейчас вот в таком состоянии находится село, оно обезлюдело. Это тоже великая проблема – обезлюдело. Мало работоспособных людей и так далее. Я вот недавно в Оренбургской области был, в своем родном селе. Из этой маленькой деревни, которая в шестьдесят дворов, учатся в трех классах четыре ученика. И то вот сейчас школу прикрыли, нужно возить этих людей и так далее. Это вот обезлюдение – это, наверное, даже до техники эта проблема. Вот мы говорим про технику. А для того, чтобы появились там люди, должна быть достойная зарплата, должно быть достойное проживание, достойные жилищные условия. Вроде бы сейчас начало наше правительство, губернаторы выделять средства для того, чтобы специалист пришел в производство, получил квартиру. Но со временем ему дотируют вот эту покупку – это очень хорошо. Но у нас, ведь, исполнителей, непосредственных исполнителей – механизаторов, комбайнеров и так далее тоже надо привлекать. У нас много людей, в общем–то, миллионы – сто сорок миллионов. Достаточно! Но надо чтобы этот поток людей как–то развернулся и пошел в деревню. Потом, когда хозяйство, крестьянин, фермер получат уже возможность, у него будет техника, не надо будет такой помощи. А вот в такой ответственный период, когда дошли до такого состояния, что техника не обновляется практически, 5–10 процентов. Сейчас нужно рывок сделать, чтобы на 50 лет давали эти кредиты. Чтобы как–то государство помогало решать вопросы с тем, чтобы кредиты в чистом виде получали, а вот процент кредита чтобы как–то помогало государство. Надо на 50, по крайней мере, на 20–30 лет чтобы дать эту технику. И есть возможность у государства для того, чтобы дать эту технику в нынешнее время, в связи с тем, что нефть, газ и так далее. Если мы будем с этим делом тянуть и вот такими черепашьими темпами обновлять – две–три тысячи, пять, десять тысяч даже – это не решение проблемы. Нужно решать кардинально эту задачу. И буквально через пять лет чтобы ее решить, не более. Потому что там дальше уже некому давать будет эту технику, совсем некому. Людей совершенно не будет в деревне и возить будут как в Сибирь летают вахтовым способом. Хотя есть у нас такие уже. Доить коров приезжают вахтовым способом и так далее.

Трудовые ресурсы в сельском хозяйстве продолжают убывать. За пять лет с 2002–го по 2007–й годы сельское население России уменьшилось почти на триста тысяч человек. В основном, потери произошли из–за естественной убыли. Часть приходится на миграционный поток деревня–город. При этом эксперты считают, что официальная статистика далеко не отражает всех потерь. Проблемой является и старение работников аграрного сектора. Средний возраст сельских тружеников приближается к пятидесяти годам.

А.М. – Нужно коренным образом пересмотреть вопрос по отношению к селу, по отношению к КПК со стороны государства. Есть у нас примеры очень хорошие в каждой области, в каждом, может быть, районе. Есть предприятия, особенно те, которые финансируются людьми, у которых есть деньги. Вот они взяли сто тысяч гектаров. Они там решают вопрос. У них широкозахватная техника, вполне работоспособная. И механизатору платят две тысячи долларов в месяц. Есть такие у нас примеры в Ставропольском крае, в Белгородской области. Но это эпизоды. Нам нужно, чтобы возрождение все это проходило в массовом порядке и так далее.

А.Л. – Анатолий Михайлович, насколько мы себя обеспечиваем своим хлебом?

А.М. – У нас, если даже то, что мы получаем 75–80 миллионов тонн, мы вполне можем обеспечивать себя зерном на хлеб, на технические цели, на спирт. 20–22 миллиона тонн достаточно, чтобы обеспечивать наше население хлебом, хорошим хлебом. Правда, по качеству у нас тоже очень много вопросов в связи с техникой, сроков продления уборки. Качество теряется в первую очередь, а потом количество. Потому что полежал в валке хлеб, уже качество его не будет хорошим. Вот мы 20–22 миллиона даже из шестидесяти миллионов тонн можем найти. Там еще плюс двенадцать миллионов тонн семян. Двадцать два и тринадцать – это будет тридцать пять миллионов тонн. Но у нас кроме хлеба должно быть и мясо, и молоко, и другие продукты. У нас сейчас 30–35 миллионов тонн идет на то, чтобы развивалось животноводство. Но это явно недостаточно, чтобы добавки были там биологические, белковые добавки, чтобы полноценный был комбикорм. Этих тридцати – тридцати пяти миллионов тонн совершенно недостаточно. Нужно, чтобы это было по крайней мере 65–70 миллионов тонн в год. У нас на то, чтобы печь хороший хлеб, зерна достаточно. Хотя и тут тоже есть проблемы. У нас тоже такие хлебопеки в кавычках есть, которые говорят: "Неважно, сколько белка в этом зерне, неважно, сколько клейковины, мы сделаем добавки, можно сделать добавки". Но все это увеличение цены. Если мы получили сильную пшеницу, то есть не менее четырнадцати процентов белка, силы муки не менее 280 единиц альвеографа и другие показатели вот этой сильности, то не надо никаких добавок. И будет отличный высококачественный хлеб, который и не ляжет на карман нашего человека, чтобы двадцать рублей, сорок рублей буханка стоила и так далее. Вот это качество тоже чтобы у нас было и первого класса, и высшего класса, и второго класса. У нас сейчас третий класс достижением считается.

Специалисты отмечают, что в нашей хлебопекарной промышленности часто используется пшеница не третьего и даже не четвертого класса. Одна из причин заключается в том, что значительная часть качественной пшеницы вывозится на экспорт. Причем за границей ее часто продают по цене кормового зерна. На внутреннем рынке вывезенная на экспорт пшеница не редко компенсируется фуражным зерном пятого класса. Ясно, что получить хороший хлеб из такой муки нельзя.

А.М. – Потому что, чтобы получить хороший хлеб нужно дать удобрения, нужно, чтобы он вовремя был убран, надо защитить от болезней и вредителей этот хлеб. Потому что появился клоп "черепашка", уколол, сделал укол в одно зерно и все, расплылась клейковина. Вот все это нужно обеспечивать. Это гамма вопросов, которая и на количество хлеба и на качество влияет. А качество в первую очередь страдает. Нужно, чтобы помощь была тем хозяйствам, которые не имеют пока возможности, чтобы купить технику, купить удобрения. Но у нас все–таки как–то возвращают часть затрат. До 40% было возвращали затраты. Но возвращали тем хозяйствам, которые не закредитованные так называемые хозяйства, которые не имеют долгов и у которых не арестованы счета и так далее. А таких хозяйств, которые имеют такие изъяны в своем производстве и так далее, у нас очень много. Если бы их было 2–3 процента этих хозяйств, конечно, пусть они выкарабкиваются, а помогать сильным. Такой у нас есть призыв и действие, что помогать нужно сильным. Да, это правильно, когда этих сильных 70–80 процентов, 90 процентов. А когда их 15 процентов или 20 процентов, а остальные слабые, мы за счет них не можем объемы производства и качество хлеба и другой продукции сельского хозяйства дать.

А.Л. – Анатолий Михайлович, цены на хлеб у нас растут якобы потому, что растут мировые цены на зерно. А что, по–вашему, нужно, чтобы сдержать рост цен? И каковы причины этого на ваш взгляд?

А.М. – Во–первых, надо ли сдерживать цены на хлеб, учитывая вот то состояние нашего сельского хозяйства, о котором я говорил? В мире применяют такие приемы, чтобы сбить эту цену, интервенцию. И у нас это делают. Но я считаю, и не только я считаю, что если государство хочет, чтобы на рынке розничной торговли хлеб был не выше уровня, который может себе позволить потребитель, значит, этот хлеб дотируется. Но когда крестьянин получал два–три года назад два рубля за килограмм, а когда удобрение стоит в пять раз больше, солярка стоит двадцать семь рублей! Растет электроэнергия, растет солярка, растут тракторы, автомобили, запчасти и так далее. А хлеб должен быть на одном и том же уровне? Это же нонсенс. Так ведь? Поэтому две должны быть задачи. Чтобы стимулировать производство, помогать производству, чтобы дешевле было крестьянину производить это зерно. И во–вторых, это дотация! Дотация при производстве уже хлеба, хлебобулочных изделий и так далее. Потому что если мы пойдем по пути снижения все время стоимости зерна, мы окончательно развалим наше производство. Я так считаю.

Сегодня крестьянин за одну тонну дизельного топлива отдает примерно четыре с половиной тонны пшеницы. В десять – двенадцать раз больше, чем в 1990–м году. При этом покупатели зерна стараются сбить на него цену. Пытаясь как–то поддержать крестьянина и повлиять на рынок зерна, государство производит закупки по стабильным ценам в резервный фонд. В нынешнем году оно закупит зерна на девятнадцать миллиардов рублей, примерно втрое больше, чем год назад. Следует иметь в виду, что, выбросив на рынок купленное ранее зерно или совершив зерновую интервенцию, государство имеет возможность понизить цены на продукцию хлеборобов.

А.Л. – Анатолий Михайлович, как влияет рост закупочных цен на зерно на увеличение цены хлеба? Другими словами, насколько крестьянин виноват в кавычках, скажем, в том, что буханка стала стоить дороже?

А.М. – Закупочная цена хлеба три рубля стоит зерна, а килограмм двадцать рублей. Получается, что произвести хлеб в пять раз дешевле, чем его потом размывать и дать на стол потребителю. В пять раз! Это накручивается в других местах. Накручивается в торговле, накручивается уже при переработке зерна, на муку там. Мука дальше идет на заводы и так далее. Вот государство внимательным взглядом должно посмотреть как–то и анализ сделать. Потому что точно также по молоку. Молоко сейчас четыре рубля. А продают по тридцать–сорок. Это в десять раз, в десять раз дороже! Поэтому здесь очень большая проблема. Или будет вот такой предприниматель в очень хорошем состоянии находиться или наше население будет бедствовать. Выбор такой! Надо, чтобы какая–то середина была бы. Но не за счет только производителей зерна, молока мы должны все это удешевление продукции делать.

А.Л. – Когда говорят о росте мировых цен на зерно, ссылаются на то, что на полях стали вместо хлеба выращивать горючее. А к слову, ведь, горючее у нас собственное–то, тоже не привозное.

А.М. – Вот Соединенные Штаты Америки! А там десятки миллионов тонн кукурузы пускают, чтобы получить биотопливо. Но это понятная причина, как–то сбить цену на минеральное топливо, которое мы добываем. Как–то свои проблемы экономические решить и так далее. Но, ведь, каждый миллион тонн зерна в мире, если учесть, чем мы располагаем, вот шестьсот миллионов тонн пшеницы производят в мире. Вот один миллион не произвели или пустили его не туда, куда нужно, в другую сторону и сразу чувствуется в Африке, в Азии, в тех странах, где возможности еще меньше для производства, чем у нас, допустим. И много населения и такая демографическая ситуация. Поэтому в каждой стране, которая хочет, чтобы было успешное производство, государство очень внимательно наблюдает за этими процессами – сколько зерна!

В последние годы, в связи с ростом мировых цен на нефть, обозначилась тенденция развития производства биотоплива. Его получают в результате переработки кукурузы, сои, сахарного тростника и других сельскохозяйственных культур. Под эти культуры, по оценкам Стенфордского университета, во всем мире из сельскохозяйственного оборота уже выведено более четырехсот миллионов гектаров земли. Одним из самых эффективных видов биотоплива является этанол. 95% мирового производства этанола приходится на Соединенные Штаты и Бразилию.

А.М. – Я вот был в Канаде в фирме, которая занимается газонными травами. И я задал вопрос президенту фирмы: "Сколько у вас рентабельность?". Он говорит: "3 процента". Я говорю: "Это же очень мало!". "Но мы же учитываем, может ли наши семена купить фермер наш, какие у него возможности. Государство нам льготы делает, если мы снижаем и так далее". То есть, есть взаимодействие фирмы, которая занимается этим вопросом, с государством. Государство наблюдает за решением вот этого вопроса. Поэтому надо взять лучшее, что есть уже в мире сделанного. Не выдумывать каких–то схем, заоблачных схем. А то, что работает! В Канаде успешное производство.

А.Л. – Удорожание хлеба и, вообще, продовольствия связывают с ростом стоимости нефти и нефтепродуктов, солярки, бензина и тому подобное. Это с одной стороны. Хотя, как известно, нефть и нефтепродукты у нас свои, не привозные. И второе, казалось бы, с увеличением мировых цен на нефть, золотой дождь должен пролиться на экономику, то есть в обратную сторону. Получив от экспорта, мы должны излить этот золотой дождь на экономику. А крестьянину от этого только хуже.

А.М. – Я считаю, что здесь очень много такого лукавства, когда мы ссылаемся на то, что у них растет и у нас тоже должно расти. У нас огромный ресурс. У нас богатейшая страна и по газу, и по нефти, и по каменному углю. Залежи каменного угля на тысячи лет. Можем мы позволить специально создать фонд на поддержание АПК, которое находится в таком кризисном состоянии? Это ни для кого не секрет. Выделить три миллиона или четыре миллиона тонн солярки, сделать ее по такой цене, чтобы это приемлемо было для производителя зерна и другой продукции. И тогда ляжет на стол булка хлеба и так далее, она будет гораздо дешевле. Но эти затраты на три миллиона тонн солярки лягут на плечи всего государства, на плечи всего народа. А не на пять миллионов сельских производителей, которые производят зерно. Чтобы приняло на плечи вот эти трудности все государство, весь народ, включая богатых, бедных. В первую очередь, конечно, богатых.

А.Л. – Анатолий Михайлович, в последние годы Россия стала зерновым экспортером. С одной стороны, это может быть и правильно. До революции наша страна была традиционным поставщиком зерна на мировой рынок. А с другой стороны, не идут ли экспортные поставки в ущерб снабжению зерном отечественных потребителей, внутреннего рынка? Может, стоит тогда попридержать вывоз–то за границу зерна?

А.М. – Это не моя точка зрения. Это общая у нас, у аграрной науки. Вот эти 13–14 миллионов тонн зерна, если это перевести на мясо, и сосчитать, сколько мы мяса покупаем и привозим в нашу страну, не лучше ли у себя производить свинину, птицу и так далее? 13–14 миллионов тонн зерна, что мы продаем сейчас, это меньше, чем мы покупаем. Мы на 26 миллиардов долларов покупаем мясо, молоко и так далее. Вот 26 миллиардов долларов разделить на это зерно. И сколько мы продаем зерна, сумму в два–три миллиарда, и 26 миллиардов мы покупаем продовольствия. Это две таких цифры. Значит, здесь очень внимательно нужно смотреть, анализировать и принимать решение у себя производство свинины делать. Поощрять, по крайней мере. Как–то поддерживать и морально, материально и так далее, чтобы у нас это мясо производилось. Мы производили 75 кг на душу населения, сейчас в два раза меньше. Минимум в два раза меньше производим. Так вот это надо дополнить и не надо будут зерно возить, ввозить мы будем, если у нас будет развитое животноводство. Мы вынуждены ввозить будем зерно. И это выгодно было, ввозили мы это, делали мы это.

То, что Советский Союз с середины 60–х годов импортировал зерно, тратя на закупки до 300 тонн золота в год, разумеется, не говорит в пользу его сельского хозяйства. Известны слова Уинстона Черчилля: "Я всегда думал, что умру от старости, но узнав, что Россия стала закупать зерно, понял, что умру от смеха". Тем не менее, следует помнить, что за границей закупалось дешевое фуражное зерно, которое шло на развитие отечественного птицеводства и животноводства. Мясо, напоминает наш собеседник, на душу населения в России выращивали тогда вдвое больше, чем сегодня.

А.Л. – Земля у России стала предметом купли–продажи, чего не было веками. В какое положение это ставит крестьянина? Ведь, обычный житель деревни вряд ли сможет купить землю, он может ее только продать. Ему деньги нужны. А у иностранных, скажем, предпринимателей денег обычно много.

А.М. – Понимаете, это очень сложный вопрос. Иностранные фирмы, иностранные компании, насколько я знаю, покупают доли. Сейчас очень много желающих иностранных компаний хотят, все эти доли купить себе в собственность. Даже названия этих компаний знаем. И причем по такой низкой цене! Допустим, в Оренбургской области продают паи по двенадцать гектаров, по четырнадцать гектаров – пятьдесят тысяч рублей. Вот за этот пай – двенадцать гектаров. Вот разделите пятьдесят тысяч на десять – это будет пять тысяч рублей гектар. Это же копейки. Земля эта уйдет уже, все! Она уйдет к этому собственнику, он будет ею распоряжаться. Не выращивать зерно, вообще, не заниматься сельским хозяйством, другим каким–то делом заниматься и так далее. Это очень опасно, я считаю. Я вот с братом ездил недавно в свою деревню буквально неделю назад. Он говорит: "Я задумал продать. Вот нам помощь в пятьдесят тысяч рублей". Я ему начал рассказывать что это, к чему приведет. "Ну, хорошо. Ты через три месяца, через год съешь эти пятьдесят тысяч рублей. На год раздели, на двенадцать месяцев – что это будет? Тебе сейчас дают за эту долю тонну, для того, чтобы животных твоих прокормить и так далее. Каждый год дают за аренду. Ее нужно купить, эту тонну. Еще отдать семь тысяч минимум за эту тонну зерна, которой он свиней своих кормит. На шесть умножь и вот и будут эти пятьдесят тысяч. Через шесть лет они уйдут". Даже на этой операции, чтобы купить себе фураж, чтобы кормить своих животных. Я думаю, что вот эта вот мера, которая вот сейчас все шире распространяется, вот эти пятьдесят тысяч – это много звучит в деревне, там, где получают три тысячи рублей пенсии и все. Работать там сложно, трудно и уже и возраст такой. Это тоже должно быть под очень пристальным вниманием государства. Это такие насущные вопросы, которые должны решаться в государственном плане и при очень хорошем анализе.

А.Л. – Анатолий Михайлович, раньше зерно собрали, обмолотили, машины потоком шли на элеватор. А сейчас такую картину видишь не всегда. В чем дело? Что с нашим элеваторным хозяйством?

А.М. – Элеваторного хозяйства у нас сейчас в государственном секторе нет. Эти предприятия все находятся в частных руках. Хозяйству там хранить зерно очень дорого получается. Вот оно полежит там полгода, это зерно, и уже вопрос, а надо ли это? А стоит ли это? Поэтому и стараются хозяйства у себя делать какие–то склады, чтобы можно очистить, хранить и так далее. У нас было, ведь, стройное большое хозяйство элеваторное. И вот оно как–то вот выполняет функции свои. Тот, кто может, хранит там свое, у кого есть средства. Но вот в массе такой там просто рядовой фермер или рядовое хозяйство, которое получает в Поволжье 12–13 центнеров с гектара, можно посчитать доход, какой от этого, и хранить где–то зерно не выгодно. Поэтому это тоже один из вопросов. Это государственный вопрос! Хранить зерно, чтобы не теряло качество, хранить семена, чтобы не теряли качество. Вот эти вопросы очень сложные и требуют внимания и со стороны государства.

А.Л. – Проблема продовольственной безопасности, это уже понятно многим, проблема политическая, даже, скажем, геополитическая. Если страна не обеспечивает себя продукцией сельского хозяйства, живет за счет импорта, она очень уязвима в период испытаний. Не понравилась ее политика ведущим державам, ей и перекрыли поставки продовольствия. Это, ведь, возможный сценарий, Анатолий Михайлович?

А.М. – Да. Это вполне возможно. Потом и кроме этого еще есть вопрос. Чем спасаются в мире от неурожаев и так далее? Вот у нас нет урожая, там где–то есть урожай. Даже в нашей стране! Если в Поволжье нет, в Краснодарский край даст и так далее. Но бывают периоды, когда вот такие циклы, солнечная активность, когда везде неурожай. А запасы хлеба сейчас уменьшаются, вы знаете. Поэтому вот этот вопрос очень такой насущный вопрос. Перекрыть вполне возможно. Вы знаете, что в 21–м году американцы продавали России хлеб только за золото. А золота у нас не так много было, разрушенная страна была. Поэтому вот обеспечивать себя хлебом, вот то, что мне нравится, Владимир Владимирович Путин говорит, что "140 миллионов тонн". Надо, чтобы эти слова, вот эта программа, намерения вот эти реализовались с поддержкой государства. Одним пожеланием это невозможно сделать. Нужен крутой поворот в этом направлении. И действительно у нас 90 процентов в Москве, обеспечение такого огромного города, в основном идет оттуда из–за границы. Европа везет. Посмотрите, грузовики какие! Везут все, все это в Москву везут. Это очень опасно. А это уже считается, что страна потеряла безопасность продовольственную. Потеряли уже мы ее.

На состоявшемся этим летом в Государственной думе Круглом столе, посвященном проблемам продовольственной безопасности, приводились такие цифры. Население страны обеспечивается продуктами питания отечественного производства примерно на половину. Крупные административно–промышленные центры зависят от поставок извне на 70–80 процентов. Ввоз импортного продовольствия обходится нам ежегодно от 22 до 26 миллиардов долларов.

А.М. – А хлеба мы не потеряли. Нам двадцати двух миллионов, с семенами тридцати пяти миллионов достаточно. Но мы одним хлебом не можем жить. Хотят и пиво, хотят и водку, хотят и другие прелести, которые зависят от хлеба, который идет. И мясо, и молоко, и другие продукты. Организм хлебом одним не напитаешь. И не может человек быть здоровым, если будет только хлеб есть. И я знаю в Германии, вот я был на стажировке, нет в рационе хлеба. Вот только отдельно если на бутерброд. Бутерброды едят там, если гости пришли, угостить их пивом и вот этим бутербродом. Но едят–то мясо и другую продукцию. Там макароны, беконы. Это же 90 процентов. А у нас хлеб. Вот мы говорим: "А хлеба хватит?". Так если кормить нормально людей и хлеба в пять раз уменьшить, довести до такого состояния, что мы имеем в Европе, нам нужно очень много зерна. И 140 миллионов как раз будет. Немножко продать можем. Даже какая–то фирма, какое–то хозяйство продает, что–то получает, валюту. Она может купить там же, где продает, какую–то хорошую технику и так далее.

А.Л. – Анатолий Михайлович, вы много лет трудитесь в НИИ сельского хозяйства в Немчиновке, в селекционном центре этого института. А селекционное дело, дело отбора, важнейшее и с точки зрения качества хлебного колоса, и с точки зрения урожайности. И раньше селекции, селекционному делу придавали большое значение. А как нынче?

А.М. – Что можно сказать по селекционному делу? Если крупным таким планом, мы в эти труднейшие годы, пятнадцать лет, мы не потеряли селекцию растений. Мы подняли даже ее на более высокие уровени. Вот если раньше у нас сорта, даже вот Немчиновка рядом, я там работаю главным научным сотрудником, селекцией занимаюсь зерновых. Вот Немчиновка, у нас есть табличка такая по озимой пшенице, там пятидесятые годы у нас урожай был – 25–30. Потенциал этих сортов, Немчиновских сортов, московских сортов. Дальше в 70–х годах у нас уже 35–40 центнеров с гектара. Сейчас у нас 80 центнеров с гектара. Значит, вот потенциал по озимой пшенице. Вот здесь на глинах в Московской области селекционер Баграт Исменович Сандухадзе создал пшеницу "Московскую 139 пшеницу", озимо–мягкую пшеницу на глинах при минимальном количестве удобрений сильная пшеница получается. Производим сильную пшеницу. Значит, такой потенциал! Я не знаю, какой звезды достоин этот селекционер. И дальше у него еще более "Немчиновская 24", "Галина", новые сорта. Перешагнул десять тонн с гектара здесь на глинах. Не потенциал, а фактический урожай. То есть свыше десяти тонн с гектара получал. Уже не на одной делянке, на каких–то ста квадратных метрах, а на производственной площади. Это вот по озимой пшенице. И по овсу. Вот у нас в Немчиновке тоже сорта, которые пошли по всей стране. И "голоп" сорт, и так далее. Урожай овса семь тонн с гектара. У нас, помните, Никита Сергеевич Хрущев говорил, что овес – это самая низкая культура. А эта культура может давать семь тонн с гектара. Не семь центнеров, как мы получали, 12–13 центнеров с гектара. Наша задача, чтобы и качество было очень высокое. Это сейчас даже выше задача, чем получить количество. Количество мы можем получить не только за счет сорта, но и за счет технологий, за счет внесения удобрений. Лучше посеять, лучше убрать и так далее. А вот качество – это очень много нужно.

А.Л. – Анатолий Михайлович, профессия селекционера была престижной. А сегодня как?

А.М. – И сейчас престижна. Но у той категории людей, которым за пятьдесят. А молодежь, конечно, если бы заинтересовалась. Я член совета диссертационного. Мы каждый год до 30–40 кандидатов наук, как сказать, производим. Но остается один – два. Становится не престижным. Не престижным, потому что три тысячи рублей ему дадут, когда он окончит аспирантуру. Что он может на три тысячи рублей своей супруге, своему ребенку, если у него есть, что он может купить? Отсюда и престиж! Значит, он станет кандидатом, ему три тысячи прибавят, шесть будет. Это пять шестьсот будет получать на руки кандидат наук. Доктор наук сейчас получает десять двести. Я вот работаю в Немчиновке на половине ставки. У меня пять тысяч рублей. Доктор наук, профессор, заслуженный деятель науки и всего пять тысяч рублей. Значит, я получаю, бегаю, сею, скрещиваю и так далее. Для меня это престижно сейчас. И для других, кто втянулся в это дело, очень престижно, очень интересно. И для меня лучше работы этой нет. Конечно, сейчас вот прибавили доктору семь тысяч за ученую степень. Только приветствовать можно. Но эта программа должна быстрее решаться.

А.Л. – Современный селекционер должен быть хорошо вооружен технически. В каком состоянии материальная база вашего дела? Технологическое оборудование, на котором вы работаете?

А.М. – За эти двадцать лет, те приборы и оборудование, которые были, они устарели морально и физически износились. Малогабаритная техника, которую тридцать лет назад купили у нас, фитотроны, которые в селекцентрах. В тридцати селекцентрах, которые возвели, они были тогда на уровне как–то ближе к уровню Запада и так далее. Но сейчас это все ноль. Они, во–первых, разрушились, во–вторых, уже то, что нужно делать сейчас селекционеру – сейчас уже работают с генами, с геномом. Чтобы встраивать гены в геном пшеницы и так далее, нужно пушку, чтобы с ее помощью доставлять вот эти гены в генетическую систему растения. Это огромные деньги. Этого мы не имеем. Это единицы! Вот у нас во Всероссийском институте биотехнологии здесь в Московской области есть эта пушка. Но у других–то ее нет. Нужно решать. Вот устойчивость к болезням – это страшный бич. Мы третью часть хлеба теряем оттого, что у нас болезни, вредители. У нас саранча появилась опять. В двенадцати регионах в 2008–м году появилась саранча, вредители. У нас же, практически, пятнадцать лет в основных массивах не боролись с этими вредителями.